Специальная военная операция — не первая моя война. Вторая чеченская. Конец 90-х. Мне было 30 лет.

Поехал не потому, что кто-то попросил. Просто понял: должен быть вместе с товарищами. Это был добровольческий шаг.

Что мной двигало? Желание помочь тем, кто отправился в самое пекло. Тогда было очень страшно. Это происходило внутри нашей страны.

Но люди оказались на такой духовной высоте, что нельзя было им не помочь. Сейчас священник на фронте — востребованная фигура. Приезжаю, спрашиваю: «Братья, отцы, как вам?» — «Все замечательно». Каждый на своем месте. Тогда было не так. Тогда это шло под ответственность командира, который тебя приглашал.

Я приехал и увидел Грозный в руинах. Увидел наших ребят, спецназовцев, в их рабочей среде. Страха не было. Было понимание, что надо быть с ними, надо помочь. Что я мог как боевая единица? Ничего. Но мне хотелось там быть. И когда представлялась возможность других командировок — соглашался и ехал.

Моя миссия тогда — та же, что и сейчас. Тогда тоже были гуманитарные конвои. Многие собирали помощь нашим ребятам. Все везли.

Мы возили бани, срубы на дома. Покупали маскировочные сети — тогда их не плели, а покупали. Возили большими конвоями.

Когда приезжал, мы всегда ездили по подразделениям. Общаться с нашими ребятами. Среди них было много знакомых. Хотелось не остаться в стороне.

Были и курьезные случаи. Однажды предложили зайти в сарай. Через дверь было нельзя — в дыру в фундаменте заползать. Я встал весь нарядный, в глине. Но люди принимали очень хорошо. С большой душой, теплотой.

Я даже не думал об этом. Я потом бывал в Чеченской Республике, когда там стало тихо и спокойно. У меня не возникало ощущения отторжения, озлобленности, ненависти. Наверное, потому что я священник. И горе мне, если бы я такими чувствами питался.

Но я почему-то не думал о них как о врагах. Это как ощущения Печорина: «Ну, черкесы и черкесы. Ну, стреляют. Ну, мы в них. Ну, ладно». Наоборот, было чувство и желание узнать народ поближе. Любой народ не состоит только из плохих или только из хороших людей. Когда узнаешь обычаи, традиции — проще адаптироваться.

Тогда роль священника была другой. Не было понятия ЛБС, как сейчас. И, как ни странно, не было этого чувства тревоги и опасности, которое возникает сейчас. Конечно, все присутствовало. Не боится только сумасшедший. Но воспринималось по-другому.

Наверное, сильнее всего тогда была не ненависть к врагу, а досада — за то, что многое не получалось, многое делалось как-то не так. Мы сидели и говорили: если бы было вот это, вот это и вот это — дайте нам это, и все будет хорошо.

Сейчас я понимаю, что так это не работает. Можно завалить людей снаряжением и всем необходимым имуществом военного характера, но дело всё равно в людях. Главная проблема всегда заключается в личном составе, в человеке. Вот это тогда для меня и откристаллизовалось.

И, наверное, маркер «свой — чужой» тогда работал больше внутри нас самих. В обществе оказывались люди, которые спрашивали: «А чего вы там вдруг?». «Нетвойнисты» были и тогда. Они всегда были.

Книгу Апти Алаудинова я читал. Обсуждали ее и в личной беседе — участвовали не только я, но и архиереи нашей митрополии. Любопытный взгляд, любопытная точка зрения.

С традицией она не выбивается. Есть действительно такое: когда придет Антихрист, когда придет Даджаль, христиане и мусульмане должны объединиться, чтобы его победить. Тут все нормально.

Да, он не богослов, не теолог, не священник. Если я что-то высказываю — я высказываю свое частное суждение. Но, наверное, это в рамках творчества может быть. Правда, не знаю, с чем это сравнить.

Человеку хочется чего-то большего. Может, оставить след. Я понимаю, что разность религиозных традиций сказывается. Но для нас сегодня это скорее публицистика, чем вероучительный труд.

Человек имеет право свободного выбора. Национальность не равна вероисповеданию. Но я отношусь к этому как русский священник и русский человек. Значит, это мы не доработали. Мое упущение. Не смог кто-то из собратьев — а может, и я сам — послужить примером, чтобы избрали веру отцов, веру спасительную, христианскую, православную.

Это печально для меня как для священника. Но надо обратить особое внимание. Переход из веры в веру называется ренегатством. Ренегат — тот, кто из одной веры в другую перешел.

В любом случае это вызов нам. Одно дело — под давлением. Есть примеры по афонским патриархатам: турки заставили принять ислам, человек раскаялся и был казнен. А здесь, если это добровольный выбор, значит, нам надо работать. Стараться, чтобы авторитет церкви был на высоком уровне.

Я воспринимаю это лично как вызов себе, как священнику.

Происходит в зоне СВО, на линии боевого соприкосновения, в городах, которые мы освободили и которые еще будут освобождены.

То, что сегодня происходит на бескрайних просторах нашей Родины, — это процесс исцеления. Исцеление от того, чем нас пытались поразить, чем нас пытались уничтожить фактически. Выздоровление никогда не бывает простым.

Наступил ли кризис? Пока нет, я не знаю. Не возьмусь ответить на этот вопрос, но понимаю, что перелом близок. Перелом. Потому что мы сегодня все стоим за то, чтобы этот перелом наступил.

И если мы и дальше будем консолидироваться, объединяться, если мы станем одним большим Крестным ходом Третьего Рима — как бы это ни прозвучало сейчас пафосно или одиозно, — то тогда мы сохранимся. Если мы сегодня приложим усилия, то не будет никаких «но» и не будет никаких «а вдруг».

Не бывает ничего случайного. Это Божий промысел, что такое происходит с нами сегодня, что такое выпало на нашу долю.

Я никогда об этом не думал раньше. И сейчас, когда я с этим столкнулся, я понимаю — да, время и Бог выбрали нас для того, чтобы мы сумели быть именно созидателями, восстановителями, собирателями, а не разрушителями, бездумно расточающими все, что им осталось в наследство.

«Кто не собирается со мной, тот расточает против меня», — говорит Христос Спаситель. Мы сегодня находимся в этой точке сборки, наверное. Для нас это очень важно.

Но сегодня надо иметь порох сухим, сегодня надо иметь дух бодрым и крепким, сегодня надо ничего не бояться и делать то, к чему ты призван, исполнять свой долг честно и возложить все упование на Бога.

Коня приготовляют на день битвы, но победа от Господа.

Открою секрет: если ты не витаешь в облаках и постоянно общаешься со своими избирателями, тебя видят. Что-то получается, где-то возникают проблемы. Но победить человека, который постоянно находится в округе, объективно тяжело. Для людей ты становишься родным.

Я понимаю искреннее сожаление одномандатников от «Яблока» в Петербурге. В их мире розовых единорогов и вильнюсской поддержки наличие нормальных депутатов — что-то странное. Как же так? Мы озадачены другими вопросами, а не защитой ЛГБТ* и солидарностью с Украиной.

Этот соевый поридж подкипал во время кампании, хлюпался и возмущался.

Что касается либеральных оппонентов, часть из них напрямую использовала иностранную поддержку, и в этот раз даже не стеснялась. Их финансировали из разных стран. Но тем самым они наносили сокрушительный удар по собственным же кандидатам.

Когда релокантка из Берлина с украинскими флажками призывает голосовать за либерального кандидата в Петербурге — худшей рекламы ему не придумать. Впрочем, многие оппозиционные представители и не рассчитывали на победу. Их участие было направлено на легитимизацию западной кампании по дискредитации российских выборов.

Я видел экзитполы независимых социологов. Они всегда неточные, потому что человек может соврать, выходя с участка. Такие результаты никогда не были основанием для прогнозов. Когда либералы проводили опрос и видели, что картина разворачивается не в их пользу, они молчали.

Оппозиция опрашивала людей в своих же коворкингах. В результате побеждало «Яблоко». Это форсили через европейские и американские источники. Но их риторика ожидаема. Самая большая проблема для них — русский народ, который «не такой просвещённый». Мы не такие «гении», как в Литве.

Темы миграции и поддержки участников СВО остаются крайне важными. Этому уделяли большое внимание ещё в прошлом созыве. Но сейчас особенно актуальна поддержка частной инициативы, малого и среднего бизнеса. В этом заключается жизнь России.

В непростые времена нужно дать максимально зелёный свет тем, кто создаёт российскую экономику своим трудом. Люди должны видеть в государстве друга, а не грозного фискала. Россияне, которые держат пекарни, небольшие производства, швейные мастерские, не выводят капитал за рубеж и не покупают яхты.

Всё, что они зарабатывают, тратят внутри страны, тем самым направляя средства на выживание экономики. Малый бизнес — это не про фискальную функцию, а социальную. Каждый человек, который встаёт рано утром и идёт на своё маленькое производство, должен понимать, что государство не угрожает ему жёсткими проверками, а поддерживает.