Радио BlackOut

Горячая тема об уехавших и оставшихся сегодня накатывает волной, и доходит даже до литераторов 20–30-х годов. С тем же привычным, почти прокурорским вопросом: а почему этот или тот не уехал? Почему остался жить при советской власти? Ведь, казалось бы, была возможность.
Попробую начать с общего, того, что касается абсолютно всех. Многие из тех, кто не покинул страну в период Гражданской войны и вместе со страной вошел в эпоху НЭПа - новой экономической политики, на которую большевики вынуждены были пойти, иначе их ожидала бы своя Вандея и прочее, что уже показал Кронштадтский мятеж, - искренне поверили, что начинается некий «социализм с человеческим лицом». И у этой веры тогда были реальные основания. Как следствие, выпускались частные журналы и газеты, существовали кооперативные издательства. Цензура еще не зверствовала: она входила в жизнь писателей тихо, почти незаметно, но уверенно, и только к 1927 году стало по-настоящему душно. При этом, что особенно важно, огромное количество интеллектуалов, литераторов, журналистов - «сменовеховцев» - стало возвращаться в Советскую Россию. Все, наверное, знают, что их участь в дальнейшем оказалась трагической. Но тогда можно было ездить за границу, там издаваться, спокойно переписываться. Ничего не напоминает? Хотелось бы зафиксировать эту мысль.
И еще одну важную вещь необходимо проговорить вслух. Никто в двадцатые годы ХХ века не имел опыта жизни в такой стране, как наша. Никто не мог предвидеть ни сталинский террор, ни будущий отстрел партийной и военной верхушки. Все изменения, как это и бывает в истории, происходили не вдруг, не одномоментно, а медленно, шаг за шагом. Ни Мандельштам, ни Пастернак, ни Булгаков тогда, в 20-е годы, просто не могли вообразить, что их всех ждет уже в следующем десятилетии.
Настоящее отрезвление пришло во время так называемого «великого перелома», хорошие слова, правда?, в 1929 году. Уже в 1930-м переписываться и выезжать за границу стало куда сложнее. Пастернака не пускали к родителям, Булгаков писал не одно письмо в МИД и лично Сталину с просьбой о выезде. Отказ. Тоненький ручеек еще как-то въезжал и выезжал, но к середине 30-х все окончательно закончилось. Замятин буквально выпросил у Горького, который был связан с Ягодой, разрешение на выезд в 1934 году. Прожил он недолго, в 1937 году умер. Но сам, и в своей постели. Иначе бы пошел за Пильняком.
Поэтому вопрос, почему писатели были такие неумные и не уехали в 20-е годы, не просто глупый, он нравственно нечестный. У каждого при этом были свои личные обстоятельства (как и теперь), свои обольщения и надежды, точно такие же, как у нас в 2000-е годы, хотя у нас-то знание о прошлом опыте большого перелома уже был.
Скажу только про Пастернака. Все десятилетие 20-х годов он вместе с футуристами верил, что в Советской России есть «тяга истории», что настоящая жизнь, подлинное движение времени разворачивается именно здесь. Он, как и многие, жил ощущением, что нельзя быть в стороне, что история творится на его глазах, и он обязан быть внутри нее.
А потом пришло прозрение. И в своем закатном романе «Доктор Живаго» Пастернак через героя скажет жестко и безжалостно: за все эти обольщения пришлось заплатить жизнью.
История всегда застает человека врасплох.
Наталья Громова

27 views13:59