Параллельно с премьерой прошло мероприятие Донецкого управления ФСБ, где показывали работу этого управления. Присутствовали курсанты, глава ДНР, много должностных лиц. В общем, премьера получилась очень серьезной. Меры безопасности — само собой. Но то, что Донецк уже, пусть с нюансами, может принимать такие премьеры, для меня было приятно.

Реакция зрителей… Я не знаю, как это будет в Москве, но я всегда говорил: мы собираем этот симбиоз, чтобы дончане нашли что‑то знакомое. А московские зрители, с «большой земли», находили для себя что‑то новое, познавательное, что открывает им и регион, и нюансы происходящего за последние четыре, а то и все двенадцать лет.

Когда я беседовал с одним из консультантов, понял, как сотруднику тяжело воздействовать на свою супругу, чтобы она всегда, условно, проверяла входную дверь.

Звучит абстрактно, но представьте: помимо работы у тебя постоянный стресс — постоянно думать о безопасности семьи. Был случай с иконами, который показывали по телевизору. В иконы заложили взрывчатку — пытались сделать диверсию.

И еще момент. Даже близкие родственники могут испытывать воздействие: через телефон, соцсети, каким‑то хитрым способом со стороны украинских спецслужб. Элементарно — специфический звонок, каждый из нас такой принимал.

А вот когда эти истории рассказывали непосредственно люди, задерживавшие террористов; или те, кто сам подвергался подобной опасности — это совершенно другое. Мы пытались отобразить это на экране. Там много такого живого, что порой кажется фантастическим, но ты видишь документы и подтверждения, что это происходило.

Наше счастье и одновременно проклятие — кино про спецоперацию во многом стало пристанищем либо кинематографических аутсайдеров, либо условных неформалов. Потому что все большие компании, которые собирали кассу последние десять лет, — они эту тему обходят.

Проект «Малыш» во многом поменял отношение: мы поняли, что фильмы про СВО могут собирать неплохую кассу и рейтинги. Но вся индустрия принять это не может. Это отношение тоже нужно менять.

Я работаю сейчас над проектами, которые не имеют отношения к СВО, и говорю: давайте у нас один из персонажей будет участником СВО. «Ой, нет-нет-нет. Или фильм полностью про СВО, или давайте мы этого касаться не будем».

Если говорить про меня, то знаете: что русский человек не сделает, все равно получится автомат Калашникова. Что я ни напишу — это все равно будет там присутствовать. Одна часть жизни прошла в спортивных реалиях, а вторая — на войне. Если мне скажут: пиши о балете, — я, наверное, подумаю. Но в жизни балерины будут присутствовать события специальной балетной операции. Как минимум, она поедет в Донецк с гастролями, понимаете? Как минимум.

Мы будем менять парадигму. Моя мечта — чтобы самой большой звездой, например, через 10 лет был не артист и не актер, а какой-нибудь полевой командир. Который, например, начал встречаться с известной западной певицей. Увижу их глянцевую фотографию на билборде в аэропорту. Вот тогда я буду понимать, что культурная революция произошла.

Представьте, Зоя Кравиц, у которой украинские корни, приезжает в Киев. И там она встречает красавца-командира, у них зарождается роман. Именно тогда, я считаю, можно сказать, что у нас получилось: мы пробили эту культурную партизанщину.