В Елабужском доме памяти Марины Цветаевой смотрел на гвоздь, и думал о том, что гвоздь то это, в общем, хороший. Там еще рядом распечатанное стихотворение Евтушенко, ну куда же без Евтушенко то, да. Главное, даже если стихотворения не знать заранее, автор определяется безошибочно — “Бабушка, страшно мне в сенцах и комнате. Мне бы поплакать на вашем плече”. Ох, вот умел человек влезть в каждую щель, даже между гвоздём и Цветаевой.

Считается, что к этому гвоздю Цветаева примотала веревку, которую ей перед отъездом в Елабугу дал Пастернак, и удавилась. С одной стороны это звучит как продукт легендирования, с другой стороны — а что тут удивительного? Ну гвоздь, ну веревка. Много что ли веревок? Гвоздь что ли нужен какой-то особенный?
Гвоздь, повторюсь, хороший. Без него бы, конечно, удавиться не вышло, но сам гвоздь ни в чем не виноват. Удавилась ли бы она в Париже, и без советской власти? Вот Эфрон виноват, конечно, что перетащил ее в Союз. Хотя он расплатился по счету без сдачи.

Спасский собор в Елабуге — это русская античность, не меньше.

По дороге из Елабуги в Набережные Челны таксиста остановил милиционер, говорит — пройдемте на пост, нужно проверить ваши штрафы. Таксист ему показывает Госуслуги, говорит, нет никаких штрафов. Милиционер свое — пройдите на пост, нужно проверить. Таксист — так проверяйте, нет у меня штрафов. И так они долго пререкались, я думал, стрельба начнется, но таксист всё-таки пошел. Когда вернулся, говорил так:
— Сидят бездельники, каждую машину останавливают, меня сегодня уже четвертый раз. Работать не дают. А у них там на посту лежит собака, они ей даже воды не поставили. Как так можно? Собака лежит, ей жарко, она сказать не может, а они… Нет, ну вы представляете, собаке воды не дают. Собаке!

Таксист, который возил меня по новому мосту через Каму в Нижнекамске, рассказывал, как его предки ломали храм в деревне Котловка. Говорит, все потом погибли, и очень быстро, непонятно, как успели потомство оставить. А его одноклассник разбогател, и восстановил храм. И действительно, храм такой солидный с классическим золотым куполом.
— Я тебе еще сейчас ключ покажу, он из нашей деревни к Каму впадает, только мне надо быстро в родительский дом заехать, картошку посмотреть.

Со скоростной трассы он слетает прямо в поле, сделали в отбойнике лазейку, чтобы не объезжать по платной трассе.
На картошку я посмотрел из окна, на ключ смотреть отказался. Знаете, узкая полоска каменистого берега, вокруг никого, с одной стороны Кама, с другой утёс, и рядом человек, который только что рассказывал, что как грузчик вышел на пенсию в 50, а за смену перетаскивал 300 тонн чего-то. Что я, в самом деле, ключей не видел? 
Хотя, что с меня брать?

В Челнах на Каме осуществляется окатамаранивание трудящихся. Вдоль набережной стоят музыканты, один даже и с флейтой. 

В аэропорту Нижнекамска было настолько пусто, что одного очень пьяного человека было видно отовсюду. Он зашел в зал ожадания, волоча сумку на колесиках по полу той стороной, где колесиков не было, и заказал пива. Пиво он до стола донести не смог, расплескал. Пришел полицейский, который на аэропорт один. Кстати, хороший аэропорт, даже модный. Полицейский говорил с пьяным, как с родным:
— Евгений, вам сегодня больше не нужно пить алкоголь. Возьмите чаю или кофе. Придите в себя. Кроме меня вам нужно пройти представителя авиакомпании и транспортную безопасность, а вы на ногах не стоите. Так нельзя.

В автобусе от терминала к самолету, Евгений спрашивал у людей, куда он летит, пытаясь удивленно пробурчать слово “Шереметьево”, но получалось у него только — шррр, шырыыы…

В целом, впечатление такое, что кроме Евгения и непоеной собаки в Татарстане никаких проблем нет.