До распада СССР епископ Канадский Виталий (позже – митрополит Русской Православной Церкви Заграницей), объезжая свои приходы, встретил необыкновенного старика, поведавшего о сказанных ему Господом в тонком сне словах:
– Вот, Я возвеличу Православие в земле Русской, и оттуда оно воссияет на весь свет.
– Господи, – дерзнул я возразить Говорившему мне, – как же это будет, когда там коммуна?
– Коммуна исчезнет и развеется, как прах от ветра.
– Но зачем же она существует сейчас, если она должна исчезнуть? – спросил я.
– Для того, чтобы сделать в России один народ, с одним сердцем и одной душой, и, очистив его огнем, Я сделаю его Моим народом, вторым Израилем…
Но тут я посмел возразить…
– Господи, но как же это может быть, когда столько лет там люди не слышат слова Божия, у них нет даже книг, и они ничего не знают о Боге?
– Вот и хорошо, что они ничего не знают, потому что когда услышат слово Божие, тогда всем сердцем своим, всею душою своею примут его. А здесь многие из вас ходят в церковь, но каждый верит по-своему и в гордости своей не принимает чистой Православной веры. Горе им, ибо готовят себя на сожжение. Вот, Я простру десницу Свою, и Православие из России воссияет на весь свет. Настанет такое время, когда дети там будут носить на плечах своих камни для постройки храмов. Рука Моя крепка, и нет такой силы ни на небе, ни на земле, которая противостала бы ей.
– Вот смотри, – прозвучал голос, и я вдруг увидел как бы всю Россию, все её границы, освященные и огражденные большими светящимися дубовыми крестами.

27 июля в воскресенье, в 22-00 слушайте нашу беседу с генерал-лейтенантом Леонидом Петровичем Решетниковым, посвященную безвременно ушедшему от нас выдающемуся русскому историку, публицисту, издателю и мыслителю Михаилу Борисовичу Смолину. Леонид Петрович рассказал о своем знакомстве с Михаилом, о совместной работе и планах, о значении его выдающегося вклада в приближении того момента, когда русские люди обретут Родину - Самодержавное монархическое православное государство. Царствие Небесное верному сыну Русской Православной Церкви и стойкому рыцарю Русского Царства!

❗️«Либерализм есть отрицание всякой крайности, даже и самой высокой, всякого стеснения, всякого стиля.

Он везде один, везде одинаково отрицателен, везде одинаково разлагает нацию медленно и легально, но верно...

И чем честнее либерализм, чем он искреннее, чем неподкупнее, — тем вреднее.»

Константин Леонтьев

⚔️Послѣдній Русскій

Советник патриарха допустил, что монастырь на Афоне возьмут силой при поддержке США

Протоиерей Николай Балашов прокомментировал ситуацию с монастырём Эсфигмен на Афоне.

Он считает, что Патриарх Константинопольский Варфоломей не остановится перед тем, чтобы использовать свои связи в американском Госдепе для того, чтобы взять под контроль монастырь.

По мнению протоиерея, для Варфоломея решать споры насильственным путем стало в порядке вещей. 21 год назад он уже пытался зачистить монастырь, тогда он его взяли в кольцо блокады, а среди братьев были жертвы.

Ранее специалист по церковным отношениям, богослов, греческий журналист Александрос Стефанопулос сообщил РИА Новости, что на Афон были введены полицейские силы с целью выселить старое братство. Игумен Мефодий (Папаламбракопуло) призвал не допустить захвата монастыря полицией, заявив, что монахи будут защищать обитель.

Святая гора Афон является особой самоуправляемой административной единицей в составе Греции. Юрисдикционно Афон относится к Константинопольскому патриархату, но при этом имеет административную независимость от него и внутреннюю самостоятельность.

Подписывайтесь на «Медный Колокол».

⚡⚡⚡Сегодня в храме Преображения Господня в Тушине отпели выдающегося русского историософа и мыслителя, рыцаря Русской идеи Михаила Борисовича Смолина. Он был в течение многих лет прихожанином этого храма. В ближайшее время выйдет второе издание его замечательной книги "Сто пуль в революцию". Она станет своего рода завещанием неутомимого борца за Веру, Царя и Отечество.

Вечная память нашему дорогому другу и соратнику! Собравшиеся единомышленники и почитатели трудов Михаила Борисовича Смолина сделали общее фото.

Публикуем рассказ про одного из немногих русских участников цареубийства, присланный нашим читателем:
"В 1952 году в свердловской больнице умирал Петр Ермаков – один из тех, кто расстрелял Романовых. То, что он кричал в предсмертном бреду, заставило замолчать даже партийных врачей и вошло в тайные летописи XX века.
Старика Ермакова боялся весь коридор четвертого, «безнадежного» отделения свердловской больницы. Не то чтобы он был буйный. Напротив, днем это была гранитная глыба, а не человек. Бывший краском, герой Гражданской, персональный пенсионер союзного значения Петр Захарович Ермаков. Лицо – будто из камня тесаное. Глаза – два уголька, в которых давно выгорел всякий огонь. Он ни с кем не говорил, отворачивался к стене и молчал часами.
Но когда спускались сумерки, больничный корпус затихал и лишь скрипела под окнами старая ель, начиналось страшное.
Из палаты Ермакова доносился сперва тихий, сдавленный стон, похожий на скулеж затравленного зверя. А потом раздавался крик. Да такой, что у молоденькой медсестры Анечки кровь стыла в жилах. Это был не крик боли. Так кричит душа, заглянувшая в бездну.
— Уберите их! Уберите! — хрипел старик, мечась в липком поту. — Что вам надо?! Я всё сделал, как приказали!
Анечка, сжав в руке шприц с успокоительным, опасливо заглядывала в палату. Ермаков сидел на койке, исхудавший, страшный, и указывал трясущимся перстом в пустой угол.
— Они смотрят… Не мигая… Дети! Всё смотрят… Скажите им, чтоб ушли!
В углу никого не было. Лишь лунный свет чертил на обшарпанном полу бледный квадрат. Но старик видел. Он видел то, от чего седеют за одну ночь.
Опытный врач, прошедший финскую и Великую Отечественную, седой Семён Борисович, разводил руками: «Предсмертный бред, деточка. Деменция на фоне атеросклероза. Что ты хочешь, вся жизнь – сплошной стресс, наганы да расстрелы. Вот нервная система и не выдержала».
Анечка кивала, но сердцем чувствовала: дело не в медицине. Она видела бред у других стариков – те звали матерей, возвращались в детство, что-то бормотали о коровах и сенокосе. Ермаков был другим. Он не бредил. Он оборонял
Однажды ночью крик стал невыносимым. Старик рыдал – горько, по-детски, вцепившись пальцами в казенное одеяло. Анечка вбежала в палату. Ермаков вперился в нее мутным, умоляющим взглядом.
— Попа… Зови… — выдохнул он.
Анечка замерла. 1952 год. Свердловск. Вызвать священника в советскую больницу к «герою революции»? Это был верный путь в кабинет товарища майора из соседнего здания с решетками на окнах.
— Петр Захарович, успокойтесь, — залепетала она, — какой священник? Вы же коммунист. Вам отдохнуть надо.
Но старик будто не слышал. Он силился что-то вспомнить, его лоб покрылся испариной, губы беззвучно шевелились, складываясь в незнакомое, будто чужое слово.
— Прости… — прошептал он, и вдруг крикнул, четко и ясно, на весь этаж: — Иоанн! Кронштадтский! Прости!
Тишина, наступившая после этого крика, была оглушительной. Дежурный врач застыл в дверях. Санитарка выронила ведро. Имя, давно вычеркнутое из всех книг, произнесенное здесь, в цитадели победившего атеизма, прозвучало как выстрел из другого мира.
Ермаков затих. Он больше не кричал. Лишь шептал это имя, как заклинание, как последнюю соломинку, брошенную утопающему: «Иоанн… Кронштадтский…»
Утром он умер.
Анечка, заполняя бумаги, никак не могла взять в толк. Кто это — Иоанн Кронштадтский? Она спросила у старой нянечки тети Паши, которая еще помнила «ту» жизнь. Та перекрестилась украдкой и зашептала: «Святой был, доченька. Всероссийский батюшка. К нему вся Россия за молитвой ехала. Великий молитвенник и провидец был… Только помер он еще до революции, в тысяча девятьсот восьмом».
У Анечки всё внутри похолодело.
Палач, доживший до глубокой старости, человек, который десятилетиями хвалился своей ролью в «историческом событии» и читал лекции пионерам о «справедливом возмездии», в свой смертный час не звал ни Ленина, ни Сталина. Он не взывал к партии, которой служил всю жизнь.

Его душа, освобождаясь от каменной оболочки идеологии, в ужасе металась в поисках защиты. И в этом последнем, отчаянном поиске она не нашла ничего, кроме имени святого из той самой России, которую он собственноручно и с такой ненавистью расстрелял в подвале Ипатьевского дома. Святого, который умер за десять лет до его страшного преступления.
Почему именно его? Может быть, потому, что на невидимом суде, который начинается в сердце человека еще до Страшного Суда Господня, душа безошибочно знает, где истинная власть. И где единственное возможное заступничество. Этот крик был не просто предсмертным бредом. Это было страшное и невольное признание. Свидетельство, услышанное стенами советской больницы: можно убить Царя, но нельзя отменить Царство Небесное.
Эта история, затерянная в больничных архивах и устных преданиях, не о мести, а о тайне человеческой совести. Можно выжечь веру из книг и взорвать храмы, но нельзя отменить Божий суд, который начинается не за гробом, а в последнем вздохе человека, когда слетают все маски".
Сергий Вестник