Интернет-журнал Vice публикует вполне волшебный текст про британскую аристократку, наследницу титула и хиппушку, прилагающую много усилий к исследованию психоделиков – не исключительно академическому. Хозяйке на заметку: если долбить по 250 миллиграмм кислоты много дней подряд, можно незаметно бросить курить!
https://broadly.vice.com/en_us/article/paddw9/the-english-countess-revolutionizing-psychedelic-drugs-research

Пользуясь предоставившейся возможностью, автор упражняется в перемешивании чопорного стиля британской провинции с некоторыми неожиданными наблюдениями:
"Мы движемся сквозь наманикюренный сад Бекли-парка, её фамильного поместья в четыреста акров, сопровождаемые дружелюбным белым шпицем по имени Луна. Филдинг сообщает мне, что фамилия Луны – Е, как называют и экстази, "потому что всё, чего она хочет, это делать людей счастливыми!".

Если отбросить шутки в сторону, наблюдать за тем, как психоделическая революция наконец выходит из подполья и вступает в свои права в точности так же, как наследница Бекли-парка, – огромная радость. Мысль о том, что человек не сводится к тому узенькому кусочку, который отсекают от него разум и хорошее воспитание, что он может быть принят (по крайней мере собою) целиком, без цензурных изъятий – продолжает быть невероятной и приносить усвоившему щедрые плоды.

Замечу на полях: и всё-таки особенно приятно, когда мысль эта освобождает людей воспитанных и разумных :)

Понял, что, как обычно, проговариваю половину подуманного, потому что другую половину додумал когда-то прежде, и оттого слова повисают в пустоте.
Для меня довольно важным в какой-то момент оказался мемуар философа Михаила Маяцкого "Мой Левинас" – изящный и ироничный. Я только после него вдруг понял, как страшило безумие, ис-ступление из рассудка, мыслителей и обывателей той эпохи, что начинается энциклопедистами и заканчивается усвоением идей Ницше в 1960-е и психоделической революцией.
Задним числом, конечно, становится дико стыдно, что глядел, например, на пушкинское "Не дай мне Бог сойти с ума", а разглядеть суть, подлинный ужас за совершенством поэтического гула даже не пытался. Что даже не задумывался, что нарочитое самоограничение рационального века было реакцией на жутковатые артефакты коллективного экстаза христианского барокко. Да и вообще: когда принимаешь эту гипотезу внутрь сознания, история европейской мысли становится гораздо ясней и глаже.

Текст Маяцкого целиком лежит по ссылке и он прелестный.
http://studopedia.su/12_122088_moy-levinas.html

ПОЧЕМУ Я НЕ ПРЕСКРИПТИВИСТ

Какого бы вопроса о современности мы ни касались в общественной дискуссии, важнейший водораздел проходит в том самом месте, где лингвистика распалась на школы прескриптивизма и дескриптивизма. Сторонники первого движения (как в науке, так и за ее пределами) уверены, что ученые должны и могут диктовать обществу, как оно должно пользоваться языком, и только это согласованное использование является нормой, а все остальное - извращением. Вторая школа полагает, что дело науки - наблюдать за живой жизнью языка и фиксировать значимые подвижки в практике использования. Поглядишь так лет каких-нибудь смешных сорок, да и обнаружишь, что панталоны, фрак, жилет уже давно на русском есть. А еще лет через 200 их даже одеть будет можно.
Вопрос о выборе школы не сводится к оценке онтологической мощи науки. Просто для прескриптивистов (далее пусть будет ПР) всякая вещь, всякий языковой факт есть то, что они есть. Заданные раз и навсегда. Кубики чистого разума. А для дескриптивистов (хм. ну, пусть СКР, что ли) всё, что есть вокруг - часть вечного течения всего сквозь всё, медленные валы золотистого мёда.
Но вот на, извините, батлах я вдруг еще одну штуку понял. И тот, и другой подход изначально движутся из ситуации непонимания. Но относятся к ней принципиально по-разному. Люди Пр как бы говорят любому явлению: "Я не понимаю и будьте любезны стать понятными". СКР-сограждане в той же ситуации принимают ответственность за понимание на себя: "Я не понимаю, но постараюсь понять".
В этом смысле "Вы что, все смотрите Игру Престолов?", "Не читал ни одной страницы Гарри Поттера", "Какой ещё Оксимирон, когда всегда был оксюморон", "Не смейте говорить "поребрик", за "бордюр" пасть порву", "Пастернака не читал, но скажу" - это все одно и то же.
Как последовательный дескриптивист, скажу: ни одна позиция другой не хуже.
Но мне лично милее одна.
Не люблю ментальную лень.

На кухне есть две ничем не похожие касты: кулинары и кондитеры. Кулинары работают со всем, что ухватили, контролируют гниение, превращают рыбу в белку, сыплют на глазок, облизывают пальцы, стучат ножами и распахивают форточки. Кондитеры работают с мукой, превращают порошки и жидкости в пышное и хрустящее, говорят с грибами, отмеряют всё на весах, передают друг другу гримуары с массивами показателей зависимости хрусткости корочек от точных температур и временных отрезков операций. Ходят сквозь воздух, стараясь его не тревожить. Древняя магия, жрецы первой волны.
Помазанные в одну касту редко понимают других. Авель был кулинар, а Каин кондитер. От того, что постепенно первые и вторые перестали друг друга страшиться, а после и брезговать, родился Ферран Адриа и заключил с едоками завет поновей.

Католический святой Боэций прожил жизнь, вполне понятную любому, кто интересовался русской историей ХХ века: прилежно занимался наукой, по идиотическому и очевидно ложному обвинению сидел в тюрьме, рассказывал товарищам по заключению всякие философические байки, из которых потом сделал, не выходя из тюрьмы, книгу "Утешение философией", казнён.

Боэций в тюрьме показывает, как надо утешаться философией, 1385

Книга, представляющая собой диалог несчастного и подавленного Боэция с самой Философией (а она ему отвечает: то ли ещё бывало! ты же читал!), была настолько популярна в средневековьи, что ее фрагменты неоднократно становились песнями и в таком виде раходились по Европе. Не знаю, с чем сравнить - ну, как если бы нищие по электричкам пели из "Архипелага Гулаг" или хотя бы из "Розы мира" Даниила Андреева. Доктор Сэм Баррет из Кембриджского университета постарался восстановить звучание этих песен и университетский ансамбль исполнил их в этой новой, но вполне аутентичной аранжировке.

Вот тут Баррет подробно рассказывает о своей работе, а на фоне постояно звучат фрагменты
https://www.youtube.com/watch?v=w-tALWHHUaE

А вот одна из скорбных песен отдельно
https://www.youtube.com/watch?v=PwAKPIUKAyM

Интересно, что самом Боэцию вся эта история с песнями скорее всего понравилась бы. Кроме философии он активно утешался и музыкой (вернее, филососфией музыки) и настрогал огромный труд «De institutione musica» (уродливый русский перевод задал традицию «О музыкальном установлении»). В нём среди прочего цитируется декрет Спарты об опасном новаторе Тимофее Милетском, безродном космополите: "Поскольку Тимофей Милетский, прибыв в наше государство, пренебрёг древней музыкой и, отклоняясь от игры на 7-струнной кифаре и вводя многозвучие, портит слух юношей, из-за многозвучия и новизны мелоса делает музу неблагородной и сложной, вместо простого, упорядоченного и энгармонического устанавливает строение мелоса хроматическим и слагает его беспорядочно вместо соответствия с антистрофой, а вызванный на соревнование в честь элевсинской Деметры, сочинил произведение, не соответствующее содержанию мифа о родах Семелы, и неправильно обучал молодёжь, - было постановлено в добрый час царю и эфорам выразить порицание Тимофею и заставить его из 11 струн отрезать лишние, оставив 7, чтобы каждый, видя строгость государства, остерегался вносить в Спарту что-либо не прекрасное".
Так что в молитвах за умученных от любителей простоты (в широком зазоре от Вальтера Беньямина до Кирилла Семеновича Серебренникова) вполне можно призывать имя св. Боэция, еще с IX века именуемого «Doctor mirabilis».

Находясь в настоящий момент в двух поразительных тяжбах в Израиле, я всё думаю: ведь не напрасно Кафка был еврей. Но умереть планирую позже, чем завершу. Это и есть еврейский оптимизм

Еще о сиквелах, ремейках и ребутах. Я вот что вспомнил: «Превращение» Кафки заканчивается совершенно гениально — там же настоящий задел на сиквел. После смерти Грегора вся семья идет гулять:

«Затем они покинули квартиру все вместе, чего уже много месяцев не делали, и поехали на трамвае за город <...> Господину и госпоже Замза при виде их все более оживлявшейся дочери почти одновременно подумалось, что, несмотря на все горести, покрывшие бледностью ее щеки, она за последнее время расцвела и стала пышной красавицей. Приумолкнув и почти безотчетно перейдя на язык взглядов, они думали о том, что вот и пришло время подыскать ей хорошего мужа. И как бы в утверждение их новых мечтаний и прекрасных намерений, дочь первая поднялась в конце их поездки и выпрямила свое молодое тело».

Так вот, я все придумал: сиквел назовем «Синекдоха, Превращение».
Сюжет такой: Грета Замза встречает мужчину своей мечты, они влюблены, у них роман, мужчина делает ей предложение, и они идут в ЗАГС. Но в ЗАГСе чиновник говорит им, что в этом году лимит свадеб исчерпан, но вы, конечно, можете записаться на следующий год. Встать в очередь. И Грета Замза и ее возлюбленный записываются в очередь на свадьбу. Проходит год, Грета уже беременна, она каждый день зачеркивает даты в календаре — считает дни до свадьбы. Затем они с возлюбленным снова идут в ЗАГС, но там им сообщают, что их место в очереди потерялось. Возлюбленный Греты спрашивает, что же делать, ему отвечают, что можно занять место в другой очереди, состоящей из тех, кто потерял место в предыдущей. «А чего ждет эта вторая очередь?» — спрашивает Грета. Но чиновник пожимает плечами: «Мое дело — раздавать места в очереди, а не задавать вопросы; и уж тем более — не отвечать на них».
Они встают во вторую очередь и возвращаются домой, жених предлагает найти другой ЗАГС или — еще лучше — найти капитана корабля, который сможет их поженить. «Ведь капитан судна имеет право поженить кого угодно». Грета соглашается. Жених надевает макинтош, шляпу, улыбается ей и выходит из дома — это был последний раз, когда она его видела.
У Греты рождается сын. Она растит его одна, и каждый раз, когда мимо ее окон проплывает корабль, она вспоминает о пропавшем женихе. И хотя у нее за окнами нет реки, корабли ее совсем не удивляют.
Когда сыну исполняется три года, Грета пытается пристроить его в детский сад. В саду ей говорят, что количество мест ограничено, единственный вариант — встать в очередь. «Но я уже стою в двух очередях в ЗАГСЕ», — говорит Грета. Чиновник чешет затылок, перебирает бумаги на столе, звонит куда-то, потом вздыхает и признается, что сталкивается с таким впервые. «В отделе очередей беда — жуки-древоточцы испортили целый стеллаж с гроссбухами, — говорит он. — Возвращайтесь домой, я позвоню, когда что-то станет известно».
Грета возвращается домой и ждет звонка. И пока она ждет, за окном плывут корабли, а ее деревянный дом медленно рассыпается — с потолочных балок сыплется труха, и Грета ходит по дому с зонтиком, чтобы труха не попадала на волосы. Ее сын растет, и поскольку он не ходил в детский сад, Грете кажется, что он не приспособлен к жизни, поэтому она запрещает ему выходить на улицу. Мальчик растет дома, и развлекается тем, что ловит жуков-древоточцев и сажает их в банки. Вся его комната уставлена банками с жуками, и целыми днями он изучает их, он уже знает, что будет энтомологом, а с потолка сыплется труха, и балки иногда скрипят — это жуки устраивают в них все новые и новые гнезда, а стены начинают трескаться и расходиться.

И тут вы можете спросить: но Алексей, как ты собираешься закончить этот странный рассказ?
А я отвечу: друзья, вы плохо знаете матчасть. Это ведь сиквел Кафки, я все продумал, я планирую умереть прежде, чем закончу.