Дмитрий Баюк рассказывает в Минске о горькой доле слонов

Надо признаться, картина эта меня настолько заворожила, что пересказывая снова и снова лекцию Дмитрия так, как я ее смог понять, я образ этого слона с наспинными часами обрисовывал особенно подробно и охотно.
Раз, наверное, на третий или четвертый человек, которому я это триумфально исполнял, поглядел мне в глаза и заботливо спросил: "Но ты же, конечно, понимаешь, что больше всего это похоже на разговоры живущих в России с эмигрантами и другого рода внешними наблюдателями?"
Я изумленно завис.
"То есть вот ты пойми, - продолжал мой собеседник, - люди смотрят снаружи и они в ужасе. Звонят, пишут в Россию, говорят: ребята, у вас слон горит. У вас часы назад пошли! Вы вообще обратите внимание, так не должно быть! А россияне им в ответ такие очень недоуменно: да вы чо? Какие часы? Куда пошли? Они и ходить-то не могут, они к спине привязаны. Нормальный у нас слон, не гоните на нашего слона!"

Читаю прелестную книжку Кирилла Чекалова "Популярно о популярной литературе" про массовое чтение во Франции belle epoche (скачал на сайте РГНФ). Ясное ощущение, что перемены нравов не очень существенны:
«В связи с такого рода технологиями <использованием литературных негров - А.Г.> про Декурселя рассказывали немало забавных анекдотов. Кто-то поставил ему на вид использование рабского труда; «ничего подобного», решительно возразил писатель и
принялся читать вслух рукопись своего нового романа. При этом он постоянно запинался и вскоре отбросил рукопись, воскликнув в сердцах: «До чего же скверно он пишет!».
У Декурселя имелось несколько
«секретарей» (в том числе Сен-Поль Ру, Поль Боск и Луи Лонэ); как-то раз (дело было в 1916 году) получилось так, что писатель уехал в деревню и поручил одному из них работать за него (а тогда как раз готовился роман «Торговцы родиной»). «Секретарь» через некоторое время заболел, и продолжение стал писать «негр-дублер». Восстановив здоровье, первый с азартом снова взялся за дело, в результате чего удивленный издатель ежедневно получал по две совершенно разных версии текста.
Кто-то из «секретарей», недовольный высокомерным поведением мэтра, ввел в один из эпизодов очередного романа-фельетона фигуру отвратительного бандита по имени «Пьер Декурсель» – мэтр узнал об этой проделке, лишь открыв очередной номер газеты. Сходный случай произошел с писателем Рене Мазруа (псевдоним барона Туссена), который вообще не имел привычки читать написанные «неграми» тексты.
Воспользовавшись этим обстоятельством, один из них – крайне недолюбливавший патрона – завершил роман фразой: «Итак, мы не ошиблись, барон Туссен – подлец». Публика здорово повеселилась, но сам писатель так ничего и не узнал о происшедшем».

Сайт "Открытой библиотеки" вывесил транскрипт наших бесед с Эллендеей Проффер-Тисли, живой легендой, создателем ковчега для русской литературы под названием "Ардис".
Мне трудно представить, что было бы с моим поколением и его взглядами на литературу, если бы Ардиса не было.

Ааааааааа!!!!

Я в этом году практически случайно познакомился с Сeлин Эллeна, волшeбным парфюмeром и дочeрью Жан Клода Эллeна, одного из немногих живых вeликих парфюмeров.
Сeлин за врeмя короткой бeсeды произнесла нeсколько фраз, которыe внутри мeня работают как мантры, возвращаясь снова и снова и освeщая собой разноe, про что думаю.
Сeгодня на Global Event Forum вспоминаю самую простую их них: "Моя работа - нe тот аромат, который во флаконe. И нe тот, который на блоттeрe. И нe тот, который вы нанeсётe на кожу. А тот, который останeтся в воздухe, когда вы пройдётe мимо, сияж".
Про ивeнт всё точно так жe: важно нe то, что будeт на сцeнe (хотя это важно), нe то, кто придёт (хотя это важно), нe то, будут ли кормить вкусно (хотя это важно), а то, что останeтся самым тонким из воспоминаний, когда всё остальное забудeтся.
Сияж.

Причудливым образом узнал в Архангeльскe, что в Польшe сущeствуeт понятиe "чай по-русски". Рассказавшую мнe про это даму позвали в гости и, стараясь сдeлать eй приятноe, поставили на стол стакан, насыпали пару ложек чаю и залили кипятком.
Всё было бы ничeго, eсли бы Татьяна Владимировна Зeлeнина нe потратила вполнe значитeльноe врeмя своeй жизни на воссозданиe традиции пасхального чайного стола в своём музee. У нeё там и кулич трёхярусный, и баранчик испeчённый (много лeт назад залакированный), и пасха из прабабушкиной дeрeвянной пасочницы, и чайный сeрвиз, и самовар, и всякого такого.
Поэтому Т.В. отвeчала полякам дико свeтски: «Почeму жe вы так мало сыплeтe? У нас когда так заключённыe в лагeрях пьют, то на стакан всю пачку кладут. А тe, кто eщё пока на свободе, тe чай пьют иначe".
Ну и дальшe пошла их гонять за всячиной к чаю. А такжe научила правильно сёрбать из блюдeчка.

А музeйный пасхальный стол выглядит вот так.

С год назад вел я встречу в Москве с польским писателем Яцеком Денелем - прозаиком, поэтом, музыковедом, вундеркиндом, антисоветчиком. Несколько его книг разом как-то перевелись на русский или получили европейские премии. Те две книжки, что что я читал - “Ляля” и “Сатурн” - обе очень клёвые и совершенно разные. “Сатурн” - про несколько мужчин рода Гойя и сложные разборки между пожирающими детей отцами и норовящими оскопить родителя сыновьями. “Ляля” - просто история собственной денелевской бабушки, жуткая, как почти любая честная история про ХХ век, и сияющая настоящей любовью. Если кто решит читать - начинайте с Ляли.
Но мне этот разговор, чесгря, запомнился другим. Я в тот момент был одержим обдумыванием места рукописи в культуре (чуть было даже не начал строить выставку про это дело вместе с разными хорошими людьми и музеями). Рукопись - это ведь последнее, чего касается рука писателя, дыхание писателя, последнее, в чем он еще жив навсегда. Потом начинается типографское тираживание и – всё: как Ролан Барт ловко подметил, автор сильному читателю настолько низачем не нужен, что удобнее считать, будто он уже мертв. А вот с рукописью не то. Ее приходится медленно читать с существенным напряжением, потому что у автора свой собственный не всегда легко читаемый почерк, на ней систематически являются какие-то внетекстовые штуки (вроде пушкинских почеркушек на полях), в ней видны слои работы, возвращение к отдельным словам - - - короче, в рукописи автор жив настолько, что невозможно, оказываясь наедине с рукописями, не понимать, что вот в этот самый миг ты реально в одном синхронизированном ритме дышишь одним воздухом, одной бумажной пылью с живым человеком, который писал - и тем вышагнул в вечность.
Ну, и к Денелю я тоже начал, естественно, приставать про то, как он работает с рукописью, с черновиком. Много ли переписывает, переставляет ли слова. И получил от него неожиданную байку в подарок.
Денель, как уже было сказано, кроме того, что вундеркинд, гей и антисоветчик, ещё и музыковед (и сам, кажется, на чем-то). И вот в этой своей ипостаси он работал с нотными рукописями Моцарта и Бетховена. Моцартовские написаны от начала до конца без единой помарки. “Дон Жуан” написан на таких скоростях, что даже скопировать партитуру за это время почти невозможно. Профессиональные переписчики удивлялись.
Бетховеновские местами протерты ластиком до дыр. Он бесконечно на бумаге возвращался, менял что-то местами, передвигал темы туда-сюда, вписывал что-то и снова вычеркивал. Зачеркивал листами, переписывал и снова правил.
И это не потому, что Моцарт, скажем, лучше, а Бетховен, например, хуже. Просто одни авторы доводят текст полностью (или почти полностью) в голове, оттачивая фразы, сюжетные повороты и музыкальные мотивы, а другие отдают бумаге полуфабрикат и месят свои заветные значки на ней, как тесто в квашне.
Сам Яцек, понятное дело, по вундеркиндскому сродству себя числит в Моцартах и на бумагу текст опускает не ранее, чем полностью его в голове собрав, сочинив и каждое слово перетрогав.
“Но почему, - спрашиваю, - это вам так важно? Ну не всё ли равно: в голове или на бумаге?”
“Как на бумаге? - Денель, кажется, ушам не поверил, - На бумаге-то у них сколько свободы появится! Нет уж, всякий автор манипулятор, контрол фрик и самодержец. Мои слова, так я их буду и контролировать в каждое мгновение”
#людиговорят #яцекденель #рукопись #можнорукописьпродать

О! В связи с выходом из шкафа нашeго уютнeнького срeдства нeмассовой информации (далee СнМИ) Eгор @bookninja вспоминаeт наши коллeктивныe досуги в Новосибирскe. Я тожe помню, что мы дeлали прошлым лeтом!
https://sib.fm/interviews/2016/09/29/promenad-i-kultura-mordoboja
#агаврговорит #агавравгур #новосибирск

Получил только что некоторый официальный документ, железобетонно гарантирующий существование премии "Просветитель" на следующие двадцать лет.
С чем нас всех и поздравляю.
Можем начинать планировать торжества по поводу тридцатилетия проекта.

Дочитал роман Владимира Медведева "Заххок" (хороший, всем советую, Юзефовичи его чуть-чуть перехваливают, но это не беда, напишу отдельно) и пошёл перечитывать соответствующее место про ужасного рептилоида Заххака (см рис.) в "Шах-наме".
Поэма Фирдоуси - это как если в "Илиаде" и "Песни о Роланде" все влюбятся друг в друга, потом всё это надо помножить на "Смерть Артура" и припорошить "Тысячью и одной ночью" для запаха. Вполне себе потрясающая штука.
Основных переводов на русский есть два: Цецилии Бенциановны Бану (под редакцией её собственного мужа Абулькасима Лахути и немножко ак.Бертельса) в академическом издании '57 года и Семёна Липкина в БВЛ.
Перевод Липкина так упоительно плох, что временами достигает каких-то манящих бездн ужасности.
«Вот родилась и тёлка в том краю.
За кроткий нрав хвалили Бирмаю.

Цвета шерстинок — желтый, алый, синий —
Горели ярко, словно хвост павлиний.

Потрясены, столпились перед ней
Мудрец, и звездочет, и чародей.

Пошли средь старцев пересуды, толки:
Никто не видывал подобной тёлки!»

Кажется, я знаю несколько деятелей культуры, которые сейчас бросятся переписывать ту часть завещания, что начинается со слов "на моём могильном камне напишите..."
#заххок #заххак #шахнаме #знаменитаясоветскаяшколаперевода