Интересное кино. Только что прочитал в ФБ украинской кинематографистки Ирины Цилык. Она в свое время переписывалась с известным лауреатом Сергеем Лозницей по поводу их профессии: она по-украински, он по-русски. И речь шла о возможном расширении контактов и личной встрече. Ирина предложила встретиться в Одессе. На что лауреат ответил, что согласен, но только в той Одессе, которая с двумя “сс” - по-украински, если кто не знает, название города пишется Одеса.
Вот такие факты приходят мне в голову, когда раздаются призывы выступать сплоченным строем в защиту “русской культуры”. Потому что никогда не знаешь, с кем, собственно, придется сидеть за виртуальным столом. А тут еще раздаются призывы на время похоронить наши разногласия. Лично я свои разногласия расставил на полке, чтобы не спускать с них глаз, и предпочитаю выступать исключительно от своего имени - в защиту того, что реально нуждается в защите.

мы гуляли пока рассвело
облаков розовели края
я шепнул тебе путин хуйло
с той поры ты навеки моя
и когда на душе тяжело
от мышиной возни и вреда
ты напомнишь мне путин хуйло
и как тень отступает беда

Фейсбук по-прежнему отказывается пересмотреть мой бан, но по крайней мере выдал мне наконец номер жалобы, и я с ним обратился в надзорный совет. Написал там много чего, излил душу, но постарался удержаться от некорректных выражений. Этот совет - не часть Меты и не зависит от них. Посмотрим, что решат эти добрые люди.

Двоюродный племянник с женой и новорожденными близнецами в конечном счете благополучно эвакуировался из Киева. Двоюродная сестра - из Кривого Рога. Но осталась еще одна двоюродная сестра с мужем в Днепре - старость и болезни эвакуацию исключают. Тиски тем временем сжимаются.
О Запорожье, где я жил и учился, я старался в эти дни не думать - не то чтобы сознательно старался, но так оно само получалось, потому что город юности не сочетается в памяти со всеми этими ужасами, и к тому же Мариуполя и Харькова хватало за глаза. Теперь и там тоже убивают, комендантский час, а это один из главных пунктов эвакуации из Мариуполя, из огня в полымя. У меня там почти никого не осталось, может быть всего пара друзей юности. Но города жалко как человека.

И вот таки да, меня разбанили в фейсбуке - очень быстро, хотя и не поставили в известность и не извинились.

Нет, все же не удержусь и расскажу, даже на фоне этой катастрофы. Потому что в каком-то смысле это и о ней.
Сон - очень отчетливый, каких я давно не видел. Почему-то мы с моей давней американской женой (украинкой по происхождению) решили съехаться и жить вместе. И эти тридцать лет никак на ее внешнем виде не отразились - в отличие от моего. Мы живем в Киеве, у нас есть кот - мордатый такой, рыжий. Почему-то в квартире много людей, узнал только поэта Кабанова и критика Володарского. Все сидят вдоль стен, спокойно друг с другом разговаривают. Мы с Кабановым сидим на диване и пьем кофе. И вдруг кот что-то сказал - причем вполне членораздельно, без малейшего кошачьего акцента. И я говорю Кабанову: смотри, этот кот говорит по-человечески. Кабанов, не моргнув, интересуется: а что он сказал? Но я, надо сказать, настолько поражен самим фактом, что смысл сразу улетел. А Володарский, оказывается, слушал внимательно: по его словам, кот сказал “с деньгами могло бы быть и получше”. Это правда.

Пора взглянуть в лицо злу. Мы этого не любим, потому что смотреть приходится в зеркало.
Нет, это не обвинение в чем-то, которое я адресую кому-то конкретно или даже, допустим, самому себе, хотя могу припомнить моменты, когда я бывал менее чем добр. Мы - это мы все. Сегодня зло воплотилось для нас в России, вчера это была Германия, еще раньше - монголы и гунны, и так до каменного века и дальше.
Вы возразите, что у нас есть добро, и оно таки есть, хотя его немного. Но оно потому и есть, что такую массу зла надо чем-то компенсировать. Когда пионер находит на улице кошелек и возвращает владельцу, не тронув лежавшую там трешку, об этом пишут в “Пионерской правде”. Когда пионер - допустим другой, не этот - сжигает с приятелями на костре кошку, никто не высылает корреспондента, чтобы взять у него интервью. Потому что первое - исключение, а второе - правило. Добро - это слабый противовес нашему злу, шакалы или игуаны в нем не нуждаются. Помимо добра, мы изобрели дьявола, чтобы свалить на него наше зло, но многие с тех пор поняли, что это уж совсем детская уловка. В конечном счете мы сваливаем все на нами же придуманного бога с его неисповедимыми путями - не отдавая себе отчета в том, что с этой своей неисповедимостью он еще страшнее дьявола.
Нам всем очень повезло, хотя наше везение, возможно, подходит к концу. Мы родились и жили на светлом пятачке в океане мрака, который и есть наша история, нам удалось на короткое время организовать свой мир таким образом, что зло в нем ощущалось минимально. Мы стараемся не смотреть на то, что творится за пределами пятачка, может быть в эту минуту, на Алеппо, на Сирию, где погибло полмиллиона. Но это нежелание учить уроки выходит нам боком. Потому что в той же Сирии “белые шлемы” давали российским интервентам координаты больниц и школ, пока не спохватились, видя как аккуратно и прицельно их бомбят. И вот теперь мы пишем большими буквами “дети” возле бомбоубежища в Мариуполе.
Мы постоянно ропщем на нынешнюю организацию мира, в первую очередь на проклятый Запад, который так плохо организовал для нас светлое пятно, на его жалкие инициативы: только ленивый не пнет ООН или ВОЗ. Не нравится ООН - давайте тогда жить в тридцатилетнюю войну, превратившую Европу в кладбище. Не нравится ВОЗ - давайте вернемся в эпоху “Черной смерти”.
Вы спросите, что я, собственно, предлагаю. А с чего вы решили, что я что-то предлагаю? Просто мимо зеркала проходил.

С первых дней войны я, едва продирая глаза, включаю ВВС и слушаю хронику смертоубийства, по часу подряд, а то и больше - на самом деле она у них была непрерывной, все остальное отодвинули за кулисы.
Но война зашла в затяжную фазу, все новости стали похожи друг на друга: беженцы, жертвы, Мариуполь, который продолжают вбивать в землю. Практически параллель окопной фазе Первой мировой, только Роттердам и Ковентри уже из второй, не говоря о Ленинграде. Постепенно стали просачиваться другие новости: вначале спорт, а сегодня вдруг материал о мошенничестве с водительскими правами и инспекцией автомобилей в Кении. Этот сюжет наверняка подготовили раньше, и вот выбрали время вставить, иначе он покроется плесенью. Но это как сведения из другой вселенной, которую мы вроде бы оставили за спиной. Или вот смерть старого приятеля - не от войны и даже не от ковида. Неужели до сих пор так бывает? Исподволь наступает эпоха нормализации ужаса. Слушать экспертов невыносимо, хотя я и так никогда их не слушаю: каждый лезет из кожи вон, пытаясь выдвинуть оригинальную версию событий, которую, может быть, и проверить будет некому.
Поразительно символичен Жириновский, впавший в кому до начала предсказанных событий и с тех пор их упорный бессознательный свидетель. Вместе с ним впали в кому десятки миллионов граждан понятно какой страны. Только в отличие от него они дергаются, иногда орут, машут флагами и рисуют последнюю букву чужого алфавита на любой еще не замаранной поверхности. Эта последняя буква символична особенно: “я есмь альфа и омега” - только тот алфавит, третий, уже оккупирован чумой.
Все обычные занятия для того, кому не надо ходить на обязательную службу, пошли прахом, потому что ждешь какой-то точки или хотя бы запятой, после которой можно будет возобновить рутину, но в этой бойне уже нет никаких знаков препинания. Мы совершенно не понимаем, в какую сторону пойдет история - и речь не о какой-нибудь отдаленной перспективе, а о ближайшей, это может быть вопрос нескольких месяцев или даже недель. Вполне возможно, что стороны, в которую она может пойти, уже просто нет.

Не могу сказать безоговорочно, что мы с ним были друзьями, а то ведь сразу на ум приходят шеренги посмертных друзей Высоцкого, каждый с томом собственных мемуаров. Но мы конечно же были приятелями, и для меня каждая встреча с ним была радостью - надеюсь, что хотя бы отчасти и для него. Мы с Юзом обычно жили вдали друг от друга. У него в Коннектикуте я побывал лишь раз, и то проездом, а реальные собрания за столом обычно проходили в Вермонте, где в ту пору в Норвиче располагалась известная летняя школа русского языка. Кто знает, не даст соврать: это был человек-фейерверк, с байкой на каждый случай жизни и лексиконом, глубоко уходящим в тот пласт, который заставляет поджимать губы некоторых юзеров в фейбуке. В этом смысле он был неотъемлемой частью собственного творческого наследия.
Потом я надолго отбыл в Европу, но он появлялся и там, посещая Мюнхен и мой дом в том числе. Он прозвал меня Цветонием за мои тогдашние усилия написать нечто вроде хроники древнеримской жизни - усилия оборвались, кличка осталась. Как-то у меня был лишний выходной, и мы решили дернуть на моей машине в Рим. Так и поступили, ехали ночь через Бреннер, в Рим добрались почти на рассвете, и редкие алкаши утренней смены с банками пива охотно показывали нам, как добраться до Трастевере. В Трастевере была пустая квартира кого-то из друзей Бродского, он отдал ключи Юзу, и Юз иногда прерывал нашу неумолчную болтовню, чтобы напомнить мне об этом и призвать больше уважать Бродского - ему казалось, что я уважаю недостаточно. Времени было в обрез, но мы успели съездить в Ассизи, купить у мальчишки на шоссе ящик нектарин, а потом уже в Риме обнаружили, что жара превратила их в компот.
Он тогда уже не пил, берег здоровье, пить приходилось одному мне, но он был из тех редких собеседников, с которыми разница в выпитом не чувствуется. В его трезвости всегда была доля необходимого безумия, которая эту разницу стирает.
Когда годы спустя я возвратился в Штаты, у меня было два настоятельных плана: съездить еще раз в гости к нему и к Лосеву. Но я тянул, потому что ездить привык на машине, вдали от метрополий там другие методы плохо работают. Машины у меня не было, были старенькие чешские права, по которым в прокате вряд ли выдали бы, а однажды ночью позвонил Саша Стесин и сказал, что Лосев, которого я собирался посетить первым, умер. И я суеверно испугался и уже перестал собираться к Юзу. Была еще одна невстреча, когда он вроде бы появился в “Самоваре”. И я тщетно бегал по обоим этажам небольшого в сущности ресторана: “Да вот же, только что сидели с Барышниковым за тем вон столиком”. Не нашел. А теперь уже и бегать, и ездить бесполезно, и никто уже не обзовет Цветонием - да я никому и не позволю.
Умирать несправедливо.

Ох, какой плохой день, и это даже не про войну. Марина Голдовская RIP.
Она у нас на журфаке преподавала технику киносъемки. И все мужское поголовье группы было в нее влюблено. За себя по крайней мере ручаюсь.
Много лет спустя, выпивая в глубинке штата Нью-Йорк с Володей Гандельсманом, я неожиданно узнал от него, что она где-то там поблизости. И попытался ей позвонить и наконец признаться в любви. Но это были старые телефоны с проволочными хвостами, и на другом конце никого не оказалось.
Признаюсь хотя бы теперь, уже вдогонку.

Когда говоришь “я очень люблю родину”, необходимо обязательно указать в границах какого года, потому что у этой конкретной родины границы крайне мобильны и имеют свойство наезжать на чужую любовь. Не говоря уже о том, что контекст максимально убийственный.

Прекращение переговоров о мире с Японией - окончательный сигнал со стороны бункера, что если уж Россия что-то проглотила, то это бесповоротная собственность ее пищеварительной системы, и продукт на выходе однозначен. И это, конечно же, сигнал и Украине, и другим соседям агонизирующей империи.

Контрнаступление украинцев в районе Херсона https://t.me/nytimes/94

Нам тут объяснили, кто в нынешнем конфликте омерзительнее всех. Объяснили раз, я попытался пропустить мимо ушей, чтобы не затевать лишних потасовок. Объяснили второй раз, и теперь мне кажется, что все же стоит высказаться. Дело в том, что согласно упомянутой версии омерзительнее всех те, кто призывает несчастных россиян выйти на баррикады и оказать сопротивление фашизму, а при этом сам сидит в благополучной стране, предположительно среди холодильников, набитых домпериньоном и фуагрой, небрежно раскуривая гаванскую сигару.
Домпериньон в сторону, но сам я, при довольно обширном круге виртуальных знакомств и контактов, ни разу не сталкивался в сети с призывами оказать прямое сопротивление или даже выйти на улицу, с плакатом или без. А еще точнее - сталкивался, но с украинской стороны, с которой ни у меня, ни у авторов вышеприведенного приговора сегодня нет никакого морального права спорить, да и не они, надо полагать, имеются в виду. Даже когда украинцев перестанут убивать, бомбить и морить голодом и холодом в заваленных бомбежкой подвалах, ни у кого из нас не будет права читать им нотации еще лет как минимум тридцать, пока планета не избавится от бремени нашего поколения.
И однако, я, живя в относительной безопасности и комфорте, не чувствую себя вправе призывать бывших соотечественников к чему бы то ни было, что представляло бы непосредственную угрозу их жизни, а это, увы, становится все более реальным. Все, на что у меня хватало решимости - это ожидать от них хотя бы недвусмысленного отклика на ситуацию и недвусмысленного пояснения, на чьей они стороне. Тем более, что многие именно так и поступили и не пополнили собой контингента более отважных, схваченных, брошенных в СИЗО и ныне ожидающих чудовищных приговоров.
А поскольку ярость, содержащаяся в упомянутой в начале отповеди, была явно неподдельной, она вряд ли была адресована выдуманным оппонентам - скорее всего именно таким как я. Почему-то некоторые полагают себя вправе считать, что эмиграция - конечная точка маршрута, за которой человеку следует заткнуться и больше не оглядываться на его начало. Парадокс этой мысли заключается в том, что молчать должны практически все за пределами зоны позора - уж тем более те, кто этого маршрута не совершил, а благополучно себе родился в каком-нибудь Спрингфилде, Амстердаме или Найроби, ибо что они в нашем горе понимают. Но мораль для всех едина, что в Спрингфилде, что в Москве, она как таблица умножения, и даже эмигрант на Луну имеет право утверждать, что дважды два - четыре.
Если бы вышеупомянутые упреки хоть как-то меня лично задевали, я мог бы перечислить пункты моей собственной биографии, якобы дающие мне сегодня какое-то дополнительное право судить и приговаривать. Но поскольку я считаю, что мораль универсальна и одинакова в каждой точке, этим правом в одинаковой степени обладает любой. И, вопреки известному парадоксу Бродского-Евтушенко, даже вор имеет право сказать, что воровать нехорошо, потому что это правда в устах любого.
И я не думаю, что Томас Манн или Герцен, которые служат мне сегодня примером, должны застесняться и уйти в тень после того, как их причислили к омерзительным.

Вдогонку к предыдущему посту, надеюсь связь будет понятна.
Эпоху или две назад я, как со мной случалось нередко, по наитию отправился в Питер, потусоваться в “Сайгоне” и проверить, как живет тамошний народ. И сразу получил приглашение где-то вечером посидеть, а поскольку в кармане, вопреки обыкновению, залежалась пятерка, зашел в гастроном и купил бутылку венгерского бренди, популярного в ту пору напитка. А если кто помнит нравы тех времен, бутылку эту мне отпустили прямо в руки, никаких пакетов в природе не было, а авоськи я, не будучи рачительной домохозяйкой, при себе не имел.
И вот пытаюсь я зайти в метро с этой бутылкой в руке, чтобы попасть в место назначения. И тетка, дежурящая у турникетов, меня не пускает, потому что у меня в руке бутылка. Объясняет она это тем, что “мы тут блокаду пережили, а ты…” То есть, надо понимать, право провоза бутылки в метро она предоставляла только блокадникам.
До места назначения я все же ухитрился тогда добраться, но дело не в этом.

Ирпень отвоевали!

Kyiv mayor says Ukrainian forces have pushed Russians from a fraught suburb.

The mayor of Kyiv, Vitali Klitschko, said on Wednesday that Ukrainian forces had succeeded in pushing back Russian troops from part of a northwestern suburb but warned that the battle for his country could take weeks more, even months.

“Almost the whole of Irpin is in Ukrainian hands,” the mayor said, naming the suburb where Ukrainian and Russian troops have been engaged in street fighting for weeks. Russian troops were close to the eastern suburb of Brovary, he added, and a “big battle” was taking place behind the northern district of Lutezh.

The mayor gave an outdoor briefing for the news media beside St. Michael’s Cathedral, along with his brother Wladimir, who often accompanies the mayor as an adviser and bodyguard.

Both men are former world champion heavyweight boxers and sent a message of thanks to the world for standing by Ukraine, and appreciation to the international media for continuing to bear witness, despite the dangers. Three journalists have died while reporting on the war.

Read more

@nytimes

Сегодня утром проснулся в спутанном сознании, и на секунду померещилось, что я в нормальном мире. Ну, не в нормальном, конечно, а в нашем обычном, где люди хоть и убивают друг друга, как они это привыкли делать, но в далеких странах, о которых мы ничего не знаем. Но нет, во все более ближних, и мы знаем все.
Сегодня ровно месяц с тех пор, как этот мир перестал быть прежним. И эксперты наперебой предлагают нам варианты эпилога. И чем они оптимистичней, тем фантастичней.

Я уже не раз упоминал о том, что параллельно нынешним событиям читал большую биографию Гитлера. Начал я ее еще задолго до событий, без всякой задней мысли, но по мере чтения и развертывания нынешней ситуации параллели и контрасты становились все явственней. О них я может быть еще напишу, а пока вот о чем.
Меня спросили в самом начале, зачем я вообще это читаю - тогда я ответил как умел, теперь могу ответить точнее. Мне всегда было непонятно, каким образом один человек весьма непритязательного происхождения сумел свести с ума большую цивилизованную нацию и низвергнуть ее, а вместе с ней весь мир, в пропасть. Прежние версии биографии давали плохие ответы на этот вопрос, выводя фюрера то как серое ничтожество, то как психиатрического пациента, то как сексуально неполноценного, компенсирующего таким образом эту неполноценность. Допустим, я тоже серое ничтожество - почему я до сих пор не низверг мир в пропасть? За этой чертой начинаются разные марксистские глупости, в которые я не верю ни на грош: дескать личность ничего не значит, она случайна, а значение имеют только тайные рычаги истории и движения народных масс.
В биографии Фолькера Улльриха все эти версии подробно разбираются и отвергаются, он очень убедительно показывает, каким образом явно одаренный человек сумел сыграть на послевоенном ресентименте и обыграть ушлых политиков, пытавшихся распорядиться им как пешкой. А в какой мере он был воплощением мирового зла - тут нам хорошо бы понять, что такое зло вообще, но мы не поймем, пока не перестанем винить кого-то или что-то вне нас, будь то конкретный человек или духовная сущность. Иными словами, пока мы твердо убеждены в собственной невиновности.
Есть один аспект, который не совсем прояснился - отчасти потому, что некоторые ранние куски биографии фюрера остаются от нас скрытыми. Откуда в нем это отождествление зла с мировым еврейством, Judentum, которое он поначалу полагал идентичным с мировым капиталом, а к концу жизни все больше с советским большевизмом? В венском периоде его жизни этого совсем не видно, даже приятель-еврей был одно время, но в Мюнхене по возвращении с войны он предстает уже законченным фанатичным антисемитом. Может быть на самом деле детального объяснения и не нужно: поражение в войне с точки зрения патриота никак не могло быть виной самих немцев, а следовательно виноват кто-то третий, нанесший Германии удар в спину, и в том, кто этот третий, у его тогдашнего окружения сомнений не было.
И вот первая параллель: у человека не слишком образованного, но много читавшего, в основном популярную литературу, не упражняющую аналитические способности, есть тенденция сосредоточиться только на одном, с его точки зрения решающем факторе, как правило псевдоисторическом, и он отождествил зло с евреями. У человека не обязательно много читавшего, но воспитанного в недрах карательного аппарата параноидального режима, в голове тоже только одна катастрофа и один виновник - Запад и НАТО. А частный случай - Украина, перебежавшая в его воображении на сторону врага.
Кстати сказать, параллели на этом почти кончаются, дальше - сплошные контрасты. Но об этом может быть в другой раз.