К православным татарам в этом смысле мы негативно относимся и в национальном, и в религиозном смысле. Более того, осмелюсь утверждать, что зачастую «православный татаризм» коренится не в принятии православных догматов — исходя из общения, я не замечал, чтобы те же татары обратились в крестовую веру, потому что осознали, что Иисус, алейхи салям, единосущен богу, но при этом находится в неслиянном состоянии, и веры в троицу как некоторую тайную сущность бога. Нет, чаще это именно что акт конформизма, желания растворить свою татарскую идентичность в русской. Как верующий человек, я могу понять превосходство в голове человека культуры своей религии перед чуждой. Как верующий человек, принять такого не могу.
К тому же, я знаю, что происходило в 17 веке: как сносили наши многовековые мечети, как убивали наших учёных и насильно обращали наших предков в православную веру. Некоторые смогли документально вернуться в религию только во время первой революции.
Они мне не родня. Ровно как и мульхиды.
К тому же, я знаю, что происходило в 17 веке: как сносили наши многовековые мечети, как убивали наших учёных и насильно обращали наших предков в православную веру. Некоторые смогли документально вернуться в религию только во время первой революции.
Они мне не родня. Ровно как и мульхиды.
Сегодня даже от многих мусульман можно услышать что рабство это что-то категорически неприемлемое в наше время. Ниже я попытаюсь вкратце обосновать, почему рабство во все времена неизбежно, а зачастую даже полезно.
В первую очередь нужно понимать, что исторически феномен рабства не был гомогенным в разных мировых культурах, и его следует рассматривать в разных аспектах.
1). Первый аспект — это источник рабов. Рабы могут быть захвачены на войне, они могут быть рабами по рождению, могут быть обращены в рабство за долги или в наказание за совершённые преступления, или даже продать в рабство самих себя или своих детей. В исламе допускается только военное и наследственное рабство, в случае если ребёнок рождён в семье рабов-немусульман, а не от хозяина-мусульманина.
Войны человечество вело и будет вести до самого судного дня, что неизбежно приводит к появлению пленных. В мальтузианском обществе максимальная численность населения ограничивалась количеством производимой еды, и основной причиной войн была постоянная нехватка пахотных земель и пастбищ. По этой причине истребление побеждённых было обычным делом — их было нечем кормить, и в лучшем случае жизнь сохраняли только молодым женщинам, делая их своими наложницами. Иной вариант — сгоняли побеждённый народ с плодородных земель, обрекая их на голодную смерть. Так что в доиндустриальном обществе рабство было на деле гуманной альтернативой банальному геноциду.
В наши дни продовольственный вопрос не стоит настолько остро, и казнь пленных является крайне нежелательной. В том случае если противник узнает о таких казнях то он начнёт сражаться до последнего издыхания, избегая попадания в плен, что сильно затруднит победу над ним. В добавление к этому, он начнёт поступать симметрично и с нашими пленными. Разумеется, просто отпустить захваченного врага было бы совершенно неразумно, так как тот вернётся на свою родину и продолжит сражаться против нас. Иногда захваченных врагов можно обменивать на собственных пленных либо просить за них выкуп, но если эти варианты не актуальны, то остаётся только два пути: обращение их в рабство либо содержание их в концлагерях. Оба случая связаны с лишением свободы и принуждением к труду, и нет смысла отделять современное понятие военного плена от рабства.
Надо понимать, что не смотря на все международные конвенции условия в концлагерях таковы, что большинство пленных там умрут, либо окажутся на грани смерти. Яркий пример тому — это обращение с советскими военнопленными во время второй мировой. Немецкое правительство просто не рассчитывало на то, что война затянется, и ему придётся содержать несколько миллионов человек на протяжении нескольких лет. В итоге, если даже евреи в концлагерях имели пайку и крышу над головой, то пленных советских солдат часто содержали в огороженных колючей проволокой полях, где они рыли себе на ночь норы и поедали траву, кору с деревьев и трупы товарищей.
2). Тут мы переходим ко второму аспекту рабства — это условия жизни рабов. Здесь его следует разделить на плантационное и домашнее. В первом случае рабов содержат отдельно от свободных людей, в условиях большой скученности и плохого содержания, принуждают к наиболее тяжёлому либо вовсе бесполезному труду. Такая форма рабства является нежелательной ещё и потому, что затрудняет интеграцию рабов в общество и часто приводит к бунтам. Примеров тому можно приводить множество, от восстания Спартака в Римской империи до революции на Гаити, в ходе которой чернокожие рабы истребили всё белое население. Практика плантационного рабства существовала и в исламском мире, и приводила она всегда к печальным последствиям, вроде восстания зинджей в южном Ираке во времена Аббасидского халифата, или геноцида арабов в 1964 году на Занзибаре. По своей схожести в плане условий и сопутствующих проблем, концлагеря можно вполне вполне уравнять с плантационным рабством.
В первую очередь нужно понимать, что исторически феномен рабства не был гомогенным в разных мировых культурах, и его следует рассматривать в разных аспектах.
1). Первый аспект — это источник рабов. Рабы могут быть захвачены на войне, они могут быть рабами по рождению, могут быть обращены в рабство за долги или в наказание за совершённые преступления, или даже продать в рабство самих себя или своих детей. В исламе допускается только военное и наследственное рабство, в случае если ребёнок рождён в семье рабов-немусульман, а не от хозяина-мусульманина.
Войны человечество вело и будет вести до самого судного дня, что неизбежно приводит к появлению пленных. В мальтузианском обществе максимальная численность населения ограничивалась количеством производимой еды, и основной причиной войн была постоянная нехватка пахотных земель и пастбищ. По этой причине истребление побеждённых было обычным делом — их было нечем кормить, и в лучшем случае жизнь сохраняли только молодым женщинам, делая их своими наложницами. Иной вариант — сгоняли побеждённый народ с плодородных земель, обрекая их на голодную смерть. Так что в доиндустриальном обществе рабство было на деле гуманной альтернативой банальному геноциду.
В наши дни продовольственный вопрос не стоит настолько остро, и казнь пленных является крайне нежелательной. В том случае если противник узнает о таких казнях то он начнёт сражаться до последнего издыхания, избегая попадания в плен, что сильно затруднит победу над ним. В добавление к этому, он начнёт поступать симметрично и с нашими пленными. Разумеется, просто отпустить захваченного врага было бы совершенно неразумно, так как тот вернётся на свою родину и продолжит сражаться против нас. Иногда захваченных врагов можно обменивать на собственных пленных либо просить за них выкуп, но если эти варианты не актуальны, то остаётся только два пути: обращение их в рабство либо содержание их в концлагерях. Оба случая связаны с лишением свободы и принуждением к труду, и нет смысла отделять современное понятие военного плена от рабства.
Надо понимать, что не смотря на все международные конвенции условия в концлагерях таковы, что большинство пленных там умрут, либо окажутся на грани смерти. Яркий пример тому — это обращение с советскими военнопленными во время второй мировой. Немецкое правительство просто не рассчитывало на то, что война затянется, и ему придётся содержать несколько миллионов человек на протяжении нескольких лет. В итоге, если даже евреи в концлагерях имели пайку и крышу над головой, то пленных советских солдат часто содержали в огороженных колючей проволокой полях, где они рыли себе на ночь норы и поедали траву, кору с деревьев и трупы товарищей.
2). Тут мы переходим ко второму аспекту рабства — это условия жизни рабов. Здесь его следует разделить на плантационное и домашнее. В первом случае рабов содержат отдельно от свободных людей, в условиях большой скученности и плохого содержания, принуждают к наиболее тяжёлому либо вовсе бесполезному труду. Такая форма рабства является нежелательной ещё и потому, что затрудняет интеграцию рабов в общество и часто приводит к бунтам. Примеров тому можно приводить множество, от восстания Спартака в Римской империи до революции на Гаити, в ходе которой чернокожие рабы истребили всё белое население. Практика плантационного рабства существовала и в исламском мире, и приводила она всегда к печальным последствиям, вроде восстания зинджей в южном Ираке во времена Аббасидского халифата, или геноцида арабов в 1964 году на Занзибаре. По своей схожести в плане условий и сопутствующих проблем, концлагеря можно вполне вполне уравнять с плантационным рабством.
Альтернативой такой практике является рабство домашнее, при котором рабы живут в домах своих хозяев и выполняют обычную домашнюю работу. Так, живя в окружении преимущественно свободных людей, они могут наилучшим образом интегрироваться в мусульманское общество, и будучи отделенными друг от друга не смогут договориться о бунте. Для семей, отдавших своих мужчин на войну, рабы выступают в качестве поддержки и компенсации за понесенные трудности. Отношения между рабом и господином в таких условиях могут даже перерасти в дружбу и, наконец, принятие рабом ислама и его освобождение.
3). Третий важный аспект — это правовое положение рабов. Оно может варьироваться от "говорящего скота", как в раннем римском праве, до вполне сносных условий. В древнем Риме раб был исключительно объектом, а не субъектом права, его могли убить, покалечить, отделить от детей и тому подобное. Впрочем, это нужно понимать в контексте всего древнеримского общества, где личными правами обладал только глава рода, а все его обычные представители находились в полной его власти. Таким образом, 99% римского общества были в каком-то смысле рабами. Аналогичное вещное отношение к рабам было характерно как для европейских колоний, так и для позднего крепостного права в России.
4). И, наконец, четвёртый аспект — это условия освобождения рабов и интеграция их в общество. Освобождаемый раб должен иметь какую-либо профессию и средства производства, чтобы иметь в будущем средства к существованию. Как неудачный пример массового освобождения можно привести отмену рабства в США — люди получали свободу без земли и были вынуждены работать на своих бывших хозяев, но уже самостоятельно занимаясь поиском пропитания, жилья и защитой своих прав. Весьма схожа с этой ситуация с отменой крепостного права в России, где земельные наделы крестьян были сильно урезаны, что в сочетании с наложенными на них платежами привело к их крайне плачевному положению — даже худшему, чем в до отмены крепостничества, и в отдалённой перспективе — к большевистской революции. По сути, обе эти страны до сих пор расхлёбывают последствия неудачно отменённого рабства, что показывает нам, почему не следует делать это одномоментно и бездумно.
Дополнительная информация по теме:
http://al-uskamani.blogspot.com/2015/05/blog-post_22.html
3). Третий важный аспект — это правовое положение рабов. Оно может варьироваться от "говорящего скота", как в раннем римском праве, до вполне сносных условий. В древнем Риме раб был исключительно объектом, а не субъектом права, его могли убить, покалечить, отделить от детей и тому подобное. Впрочем, это нужно понимать в контексте всего древнеримского общества, где личными правами обладал только глава рода, а все его обычные представители находились в полной его власти. Таким образом, 99% римского общества были в каком-то смысле рабами. Аналогичное вещное отношение к рабам было характерно как для европейских колоний, так и для позднего крепостного права в России.
4). И, наконец, четвёртый аспект — это условия освобождения рабов и интеграция их в общество. Освобождаемый раб должен иметь какую-либо профессию и средства производства, чтобы иметь в будущем средства к существованию. Как неудачный пример массового освобождения можно привести отмену рабства в США — люди получали свободу без земли и были вынуждены работать на своих бывших хозяев, но уже самостоятельно занимаясь поиском пропитания, жилья и защитой своих прав. Весьма схожа с этой ситуация с отменой крепостного права в России, где земельные наделы крестьян были сильно урезаны, что в сочетании с наложенными на них платежами привело к их крайне плачевному положению — даже худшему, чем в до отмены крепостничества, и в отдалённой перспективе — к большевистской революции. По сути, обе эти страны до сих пор расхлёбывают последствия неудачно отменённого рабства, что показывает нам, почему не следует делать это одномоментно и бездумно.
Дополнительная информация по теме:
http://al-uskamani.blogspot.com/2015/05/blog-post_22.html
Немного про истоки так называемого европейского благосостояния.
Во все времена аристократия, в том числе и европейская, сталкивалась с одной проблемой. Люди, занимавшие высокое положение в обществе, обычно имели много жён и детей. Да, даже в раннесредневековой Европе, не смотря на христианство. С каждым поколением наследство приходилось делить среди многочисленных отпрысков, и постепенно могущественные князья и герцоги вырождались до мелких баронов, более походивших на зажиточных "кулаков". Короли и церковь неустанно угрожали их вольностям, и тысячам слабых дворян было практически нереально договориться между собой так, как это сделали бы несколько крупных феодалов. Остановить процесс мельчания аристократии и пересобрать их владения можно было бы только силой, в ходе войны — но кому оно нужно?
Многие искали другой путь, и со временем европейская элита увлеклась близкородственными браками. Они помогали собрать воедино владения рода и не давали землям уходить из ведения династии. Но биологические последствия подобной практики довольно известны: нарождавшиеся наследники не только обладали крайне слабым здоровьем, но и низкой фертильностью. Впрочем, не оставит потомство один наследник — богатства перейдут к его кузену или троюродному брату, что только способствует дальнейшему собиранию земель. В последующие века аристократы укрепили свои позиции и потеснили своими парламентами церковь и королей, а малодетность стала общим трендом европейского дворянства и понималась как главный ключ к благосостоянию и могуществу. Кстати, если спросить у западного человека — в чем же причина такого богатства Европы, он скорее всего скажет что-то вроде "ну у нас же демократия, а у вас тирания". Но то будет лишь обычной подменой причины и следствия.
Аристократическая модель семьи со временем перекинулась уже и на простолюдинов. Современный метод борьбы с бедностью — это вместо пяти-семи детей рожать одного, который унаследует имущество обоих родителей, как и двух бабушек и двух дедушек. Получаем перевёрнутую пирамиду, в котором на одном человеке сходятся все накопления шести его предков. Разумеется, такой индивид и образование получит, и в жилье нуждаться не будет. Но можно ли называть это ростом благосостояния — большой вопрос, тут скорее проедание наследства предыдущих поколений. И к главному совету всех современных социальных инженеров странам "третьего мира" — снижению рождаемости, стоит отнестись весьма критично. Ведь это работает только когда убыль населения можно восполнить постоянно прибывающими мигрантами. А что же будет когда модернизация окончательно покроет весь земной шар, и все перейдут на модель воспроизводства "перевёрнутой пирамиды"? Видимо, первый мир без третьего существовать никак не может.
Есть у айтишников такой термин — бэкап. Это когда мы обновляем систему до новой версии, но делаем резервную копию предыдущей — на всякий пожарный. С точки зрения так называемого социального прогресса основная система — это золотой миллиард, а бэкап — Африка, Ближний Восток и Индостан. Ошибок в новой версии накопилось прилично, и откатывать систему рано или поздно придётся. А что если резервная копия к тому времени уже будет уничтожена? И хотят ли на самом деле сильные мира сего этого уничтожения, то есть модернизации бедных регионов? И не для того ли существует доктрина управляемого хаоса? Вопросы остаются.
Во все времена аристократия, в том числе и европейская, сталкивалась с одной проблемой. Люди, занимавшие высокое положение в обществе, обычно имели много жён и детей. Да, даже в раннесредневековой Европе, не смотря на христианство. С каждым поколением наследство приходилось делить среди многочисленных отпрысков, и постепенно могущественные князья и герцоги вырождались до мелких баронов, более походивших на зажиточных "кулаков". Короли и церковь неустанно угрожали их вольностям, и тысячам слабых дворян было практически нереально договориться между собой так, как это сделали бы несколько крупных феодалов. Остановить процесс мельчания аристократии и пересобрать их владения можно было бы только силой, в ходе войны — но кому оно нужно?
Многие искали другой путь, и со временем европейская элита увлеклась близкородственными браками. Они помогали собрать воедино владения рода и не давали землям уходить из ведения династии. Но биологические последствия подобной практики довольно известны: нарождавшиеся наследники не только обладали крайне слабым здоровьем, но и низкой фертильностью. Впрочем, не оставит потомство один наследник — богатства перейдут к его кузену или троюродному брату, что только способствует дальнейшему собиранию земель. В последующие века аристократы укрепили свои позиции и потеснили своими парламентами церковь и королей, а малодетность стала общим трендом европейского дворянства и понималась как главный ключ к благосостоянию и могуществу. Кстати, если спросить у западного человека — в чем же причина такого богатства Европы, он скорее всего скажет что-то вроде "ну у нас же демократия, а у вас тирания". Но то будет лишь обычной подменой причины и следствия.
Аристократическая модель семьи со временем перекинулась уже и на простолюдинов. Современный метод борьбы с бедностью — это вместо пяти-семи детей рожать одного, который унаследует имущество обоих родителей, как и двух бабушек и двух дедушек. Получаем перевёрнутую пирамиду, в котором на одном человеке сходятся все накопления шести его предков. Разумеется, такой индивид и образование получит, и в жилье нуждаться не будет. Но можно ли называть это ростом благосостояния — большой вопрос, тут скорее проедание наследства предыдущих поколений. И к главному совету всех современных социальных инженеров странам "третьего мира" — снижению рождаемости, стоит отнестись весьма критично. Ведь это работает только когда убыль населения можно восполнить постоянно прибывающими мигрантами. А что же будет когда модернизация окончательно покроет весь земной шар, и все перейдут на модель воспроизводства "перевёрнутой пирамиды"? Видимо, первый мир без третьего существовать никак не может.
Есть у айтишников такой термин — бэкап. Это когда мы обновляем систему до новой версии, но делаем резервную копию предыдущей — на всякий пожарный. С точки зрения так называемого социального прогресса основная система — это золотой миллиард, а бэкап — Африка, Ближний Восток и Индостан. Ошибок в новой версии накопилось прилично, и откатывать систему рано или поздно придётся. А что если резервная копия к тому времени уже будет уничтожена? И хотят ли на самом деле сильные мира сего этого уничтожения, то есть модернизации бедных регионов? И не для того ли существует доктрина управляемого хаоса? Вопросы остаются.
В России, как известно, во все времена было только две партии: западники и славянофилы. Названия, конечно, менялись, но суть оставалась примерно одинаковой. Однако та же ситуация характерна в целом для любой незападной страны.
Каждая из партий выполняет собственную важную функцию: условные "патриоты" занимаются формированием идентичности и ценностей, поиском собственной мировой миссии. "Западники" же производят то, что в английском языке называется reality check. Если литературно перевести — "возвращают с небес на землю", оценивают действительную расстановку сил и шансы на успех. Россия, к примеру, может считать себя Третьим Римом или очагом мировой революции, а Османская Порта — халифатом и защитницей всех мусульман, но в этом нет смысла когда государство не может защитить даже само себя. Слом привычных устоев, как правило, громкого ликования не вызывает, а решаются на него весьма неохотно, но военные поражения быстро возвращают к реальности. Пётр Первый проиграл пару битв шведам — начались заимствования из-за границы, роспуск старой армии и формирование новой, Николай Первый проиграл крымскую войну — пошла новая волна реформ, и так далее. Процесс этот почти всегда идёт циклами, реформаторы раз в несколько десятилетий сменяются консерваторами и наоборот.
Таким образом, реформатор сосредотачивается на неких объективных законах бытия, которые являются общими для всех людей. Консерватор же, напротив, на отличиях своей группы от остальных, то есть идентичности. Можно было бы окрестить это звучным термином "ксенофобия", но всё не так просто. Так же как биологическое разнообразие важно для выживания вида и его приспособления к изменяющимся условиям среды, так и разнообразие культур в мире является гарантией выживания человечества в долгосрочной перспективе. Некоторые заимствованные или заново изобретенные модели могут не пройти проверку временем и даже оказаться губительны. Но, в отличие от биологических признаков, таким изменениям можно посвятить больше времени на тесты, а в отдельных случаях даже произвести откат, вернувшись к более проверенным формулам.
К слову, в отдельных случаях реформисты увлекаются настолько, что начинают иррационально отвергать всё старое и без возражений принимать новое, что очевидно противоречит прагматичному подходу. В таком случае реалити чек нужен уже самим нововведенцам, что говорит о нарушении их функции как скептиков. В целом же можно сказать, что два подхода взаимно дополняют друг друга и одинаково необходимы для выживания. Ранее мы уже упоминали, для мусульман ахли-сунна характерен принцип политического единства, а фракционизм и деление на партии рассматривается как фитна. Разумеется, раскол мусульманского общества на модернистов и традиционалистов является нежелательным и потенциально опасным. И в идеале два подхода должны гармонично сочетаться в одном сознании: не следует совершенно отрываться от реальности, но и не нужно забывать, откуда мы пришли и куда идём.
Каждая из партий выполняет собственную важную функцию: условные "патриоты" занимаются формированием идентичности и ценностей, поиском собственной мировой миссии. "Западники" же производят то, что в английском языке называется reality check. Если литературно перевести — "возвращают с небес на землю", оценивают действительную расстановку сил и шансы на успех. Россия, к примеру, может считать себя Третьим Римом или очагом мировой революции, а Османская Порта — халифатом и защитницей всех мусульман, но в этом нет смысла когда государство не может защитить даже само себя. Слом привычных устоев, как правило, громкого ликования не вызывает, а решаются на него весьма неохотно, но военные поражения быстро возвращают к реальности. Пётр Первый проиграл пару битв шведам — начались заимствования из-за границы, роспуск старой армии и формирование новой, Николай Первый проиграл крымскую войну — пошла новая волна реформ, и так далее. Процесс этот почти всегда идёт циклами, реформаторы раз в несколько десятилетий сменяются консерваторами и наоборот.
Таким образом, реформатор сосредотачивается на неких объективных законах бытия, которые являются общими для всех людей. Консерватор же, напротив, на отличиях своей группы от остальных, то есть идентичности. Можно было бы окрестить это звучным термином "ксенофобия", но всё не так просто. Так же как биологическое разнообразие важно для выживания вида и его приспособления к изменяющимся условиям среды, так и разнообразие культур в мире является гарантией выживания человечества в долгосрочной перспективе. Некоторые заимствованные или заново изобретенные модели могут не пройти проверку временем и даже оказаться губительны. Но, в отличие от биологических признаков, таким изменениям можно посвятить больше времени на тесты, а в отдельных случаях даже произвести откат, вернувшись к более проверенным формулам.
К слову, в отдельных случаях реформисты увлекаются настолько, что начинают иррационально отвергать всё старое и без возражений принимать новое, что очевидно противоречит прагматичному подходу. В таком случае реалити чек нужен уже самим нововведенцам, что говорит о нарушении их функции как скептиков. В целом же можно сказать, что два подхода взаимно дополняют друг друга и одинаково необходимы для выживания. Ранее мы уже упоминали, для мусульман ахли-сунна характерен принцип политического единства, а фракционизм и деление на партии рассматривается как фитна. Разумеется, раскол мусульманского общества на модернистов и традиционалистов является нежелательным и потенциально опасным. И в идеале два подхода должны гармонично сочетаться в одном сознании: не следует совершенно отрываться от реальности, но и не нужно забывать, откуда мы пришли и куда идём.
Сегодня у нас небольшая аналитика по поводу внесения изменений в конституцию РФ и в частности пункта об особой роли русского народа. Разговоры об этом ходили давно, но пятого февраля я увидел в передаче первого канала «время покажет» – а это главная пропагандистская передача на российском телевидении – где обсуждался этот вопрос. Был там политик Константин Затулин, автор этой идеи, ему специально подобрали слабых оппонентов — пара плохо образованных женщин, возможно актёров, на фоне которых он выглядел явно сильнее.
Почему это было сделано именно сейчас, если Путин у власти находится уже двадцать лет? Наиболее очевидный вариант: изменение этнической структуры населения России. Русское население продолжает стремительно убывать ещё с начала девяностых годов. Официальным данным о том что население страны составляет 140 миллионов и из них 80% назвали себя русскими веры нет. По неофициальным данным это население не может превышать сто миллионов, и вымирание шло в первую очередь именно в сельской местности и небольших городах русских регионов. Исключение составляют лишь крупные мегаполисы регионального и федерального значения, которые продолжают расти, хотя и там уже заметно изменение этнического состава населения.
Однако, политику массовой иммиграции отменять никто не будет — как бы это кого не возмущало, поскольку это единственный способ покрыть убыль рабочих рук. Квалифицированная русская рабочая сила уезжает, а неквалифицированная — спивается. Мигрантов будут завозить не только из Средней Азии, но и из Китая, в особенности на Дальнем Востоке. А поскольку власть в России принадлежит людям в большинстве своём русского происхождения и опирается на них же, она видит в этой ситуации угрозу для своей легитимности. Очевидно, что все эти меры рассчитаны на дальнюю перспективу: власть решила остаться, и никакой эвакуации в ближайшем будущем не предвидится.
Разумеется, при таком изменении этнического состава никто не будет настаивать на кровном понимании русскости. А если нельзя увеличить количество русских, то можно просто расширять понятие русскости. Теперь будет продвигаться понимание русскости как культуры, языка, исторической преемственности, общих символов, дат, праздников и так далее. Возможно, туда будет включено и православие, а к дискуссии уже подключился и православный патриарх. Однако и тут оно понимается не столько как религия, а часть абстрактной «русской культуры».
Таким образом, выживаемость России как государства в долгосрочной перспективе зависит от успешности её политики ассимиляции нерусского населения. Для этого ранее был принят закон о национальных языках, сделавший изучение местных языков факультативом. Курс этот закрепляется на уровне государственной идеологии, подводя итог многолетним дискуссиям русских националистов об этническом или гражданском понимании русскости. Также нужно заметить, что конституции всех субъектов РФ подчиняются федеральной конституции, и изменение оной влечет изменение конституций всех регионов. Поэтому упоминания в конституциях национальных республик, в частности в конституции Татарстана об особой роли татарского народа не является эквивалентной упоминанию ключевой роли русского народа в федеральной конституции.
Вся эта ситуация говорит о том что российская власть думает стратегически и собирается остаться надолго. Если раньше её многие упрекали в правлении «вахтовым методом», то эти решения явно разрушают эти обвинения. Ведь для проведения политики ассимиляции не хватит пары лет, и на это уйдут многие десятилетия вполне последовательных действий.
Почему это было сделано именно сейчас, если Путин у власти находится уже двадцать лет? Наиболее очевидный вариант: изменение этнической структуры населения России. Русское население продолжает стремительно убывать ещё с начала девяностых годов. Официальным данным о том что население страны составляет 140 миллионов и из них 80% назвали себя русскими веры нет. По неофициальным данным это население не может превышать сто миллионов, и вымирание шло в первую очередь именно в сельской местности и небольших городах русских регионов. Исключение составляют лишь крупные мегаполисы регионального и федерального значения, которые продолжают расти, хотя и там уже заметно изменение этнического состава населения.
Однако, политику массовой иммиграции отменять никто не будет — как бы это кого не возмущало, поскольку это единственный способ покрыть убыль рабочих рук. Квалифицированная русская рабочая сила уезжает, а неквалифицированная — спивается. Мигрантов будут завозить не только из Средней Азии, но и из Китая, в особенности на Дальнем Востоке. А поскольку власть в России принадлежит людям в большинстве своём русского происхождения и опирается на них же, она видит в этой ситуации угрозу для своей легитимности. Очевидно, что все эти меры рассчитаны на дальнюю перспективу: власть решила остаться, и никакой эвакуации в ближайшем будущем не предвидится.
Разумеется, при таком изменении этнического состава никто не будет настаивать на кровном понимании русскости. А если нельзя увеличить количество русских, то можно просто расширять понятие русскости. Теперь будет продвигаться понимание русскости как культуры, языка, исторической преемственности, общих символов, дат, праздников и так далее. Возможно, туда будет включено и православие, а к дискуссии уже подключился и православный патриарх. Однако и тут оно понимается не столько как религия, а часть абстрактной «русской культуры».
Таким образом, выживаемость России как государства в долгосрочной перспективе зависит от успешности её политики ассимиляции нерусского населения. Для этого ранее был принят закон о национальных языках, сделавший изучение местных языков факультативом. Курс этот закрепляется на уровне государственной идеологии, подводя итог многолетним дискуссиям русских националистов об этническом или гражданском понимании русскости. Также нужно заметить, что конституции всех субъектов РФ подчиняются федеральной конституции, и изменение оной влечет изменение конституций всех регионов. Поэтому упоминания в конституциях национальных республик, в частности в конституции Татарстана об особой роли татарского народа не является эквивалентной упоминанию ключевой роли русского народа в федеральной конституции.
Вся эта ситуация говорит о том что российская власть думает стратегически и собирается остаться надолго. Если раньше её многие упрекали в правлении «вахтовым методом», то эти решения явно разрушают эти обвинения. Ведь для проведения политики ассимиляции не хватит пары лет, и на это уйдут многие десятилетия вполне последовательных действий.
Когда в наше время речь заходит об экономике, спор идёт почти всегда между сторонниками рыночной и плановой моделей. Если уж выбор возможен только среди этих двух вариантов, то я бы ответил так: социализм унаследовал не только большинство проблем капитализма, но ещё и добавил к ним новые.
Критика капитализма слева обычно строится на том, что наёмный работник не обладает правом собственности на готовую продукцию и средства производства, а лишь получает повременную оплату, и как следствие — не заинтересован в эффективности собственной работы и бережном отношении к фондам предприятия. Всё это вынуждает предпринимателя к созданию системы принуждения работника — всевозможных штрафов, увольнений "по статье" и тому подобного, что принято называть дисциплинарной ответственностью.
Социализм, впрочем, никак не разрешает это противоречие между рабочим и нанимателем, но ещё и добавляет к нему крайне неповоротливую бюрократическую систему управления. Предприниматель заменяется на назначаемого управленца, что приводит к забавной ситуации: если при капитализме демотивированным оказывается только работник, то при социализме — и работник, и его руководитель. Поскольку управленец-технократ также не обладает эксклюзивными правами на продукцию и средства производства, у него остаётся два основных стимула к работе: коррупционный и карьеристский. Он либо понемногу извлекает прибыль из своего положения в ущерб предприятию, либо стремится к выполнению формальных показателей и созданию хорошей картины для начальства, дабы получить повышение и уйти на более значимую должность.
На такого рода проблемы управления и обращают внимание критики социализма справа. Однако и тут надо заметить, что они характерны не именно для плановой экономики, а для любый больших систем, вроде тех же транснациональных корпораций. Наиболее часто упоминаемые из них: нехватка обратной связи, при которой информация снизу просто не доходит до высокопоставленных менеджеров; локальные интересы — когда менеджеры отдельных подразделений заинтересованы в сохранении своих позиций, даже если их направление убыточно и бесперспективно в целом для корпорации; нерациональное расходование ресурсов; отсутствие гибкости и способности реагировать на изменения внешних условий, и многие другие.
На это, конечно, многие возразят, что государственный сектор расходует общие деньги, а корпорации — частные, и в случае неэффективного управления они просто обанкротятся. Однако тут мы сталкиваемся с таким явлением как "too big to fail" – "слишком большие чтобы рухнуть". Некоторые корпорации настолько огромны, что их крах может привести к губительным последствиям для экономики в целом и значительным социальным потрясениям, из-за чего государство будет до последнего заниматься их спасением. Выражаться это может как в прямом предоставлении государственных средств, так и всевозможных тендеров или льгот. Таким образом, современный монополистический капитализм теряет многие преимущества капитализма раннего, и довольно близко приближается по степени своей бюрократизации к плановой системе.
В общем и целом нас подводят к выводу, что из двух зол надо выбирать меньшее, то есть капитализм, который ещё сохранил некоторую степень своей былой свободы. Другой вопрос: а почему, собственно, выбор есть лишь из двух вариантов? На мой взгляд, и ту и другую систему вполне можно критиковать с позиций традиционной экономики, в которой человек действительно может работать на себя, а не на капиталиста или государство. Как её основные черты я бы выделил: широко распределённое обладание землёй и средствами производства; самозанятость либо малые размеры предприятий; большое количество покупателей и продавцов на рынке, что максимально приближает его к ситуации свободного образования цен; значительная доля натурального хозяйства и использование бартерного обмена; большое разнообразие продукции за счёт сильной децентрализации производства.
Критика капитализма слева обычно строится на том, что наёмный работник не обладает правом собственности на готовую продукцию и средства производства, а лишь получает повременную оплату, и как следствие — не заинтересован в эффективности собственной работы и бережном отношении к фондам предприятия. Всё это вынуждает предпринимателя к созданию системы принуждения работника — всевозможных штрафов, увольнений "по статье" и тому подобного, что принято называть дисциплинарной ответственностью.
Социализм, впрочем, никак не разрешает это противоречие между рабочим и нанимателем, но ещё и добавляет к нему крайне неповоротливую бюрократическую систему управления. Предприниматель заменяется на назначаемого управленца, что приводит к забавной ситуации: если при капитализме демотивированным оказывается только работник, то при социализме — и работник, и его руководитель. Поскольку управленец-технократ также не обладает эксклюзивными правами на продукцию и средства производства, у него остаётся два основных стимула к работе: коррупционный и карьеристский. Он либо понемногу извлекает прибыль из своего положения в ущерб предприятию, либо стремится к выполнению формальных показателей и созданию хорошей картины для начальства, дабы получить повышение и уйти на более значимую должность.
На такого рода проблемы управления и обращают внимание критики социализма справа. Однако и тут надо заметить, что они характерны не именно для плановой экономики, а для любый больших систем, вроде тех же транснациональных корпораций. Наиболее часто упоминаемые из них: нехватка обратной связи, при которой информация снизу просто не доходит до высокопоставленных менеджеров; локальные интересы — когда менеджеры отдельных подразделений заинтересованы в сохранении своих позиций, даже если их направление убыточно и бесперспективно в целом для корпорации; нерациональное расходование ресурсов; отсутствие гибкости и способности реагировать на изменения внешних условий, и многие другие.
На это, конечно, многие возразят, что государственный сектор расходует общие деньги, а корпорации — частные, и в случае неэффективного управления они просто обанкротятся. Однако тут мы сталкиваемся с таким явлением как "too big to fail" – "слишком большие чтобы рухнуть". Некоторые корпорации настолько огромны, что их крах может привести к губительным последствиям для экономики в целом и значительным социальным потрясениям, из-за чего государство будет до последнего заниматься их спасением. Выражаться это может как в прямом предоставлении государственных средств, так и всевозможных тендеров или льгот. Таким образом, современный монополистический капитализм теряет многие преимущества капитализма раннего, и довольно близко приближается по степени своей бюрократизации к плановой системе.
В общем и целом нас подводят к выводу, что из двух зол надо выбирать меньшее, то есть капитализм, который ещё сохранил некоторую степень своей былой свободы. Другой вопрос: а почему, собственно, выбор есть лишь из двух вариантов? На мой взгляд, и ту и другую систему вполне можно критиковать с позиций традиционной экономики, в которой человек действительно может работать на себя, а не на капиталиста или государство. Как её основные черты я бы выделил: широко распределённое обладание землёй и средствами производства; самозанятость либо малые размеры предприятий; большое количество покупателей и продавцов на рынке, что максимально приближает его к ситуации свободного образования цен; значительная доля натурального хозяйства и использование бартерного обмена; большое разнообразие продукции за счёт сильной децентрализации производства.
Ко всем этим скандальным разоблачениям путинского бандитского режима я отношусь вполне философски. На мой взгляд, наш постсоветский человек лучше понимает саму сущность власти: он видит её как стационарного бандита, тогда как сознание человека западного одурманено разного рода метафизическими концепциями типа "общественного договора" и прочей ерундой. Власть можно окружить ореолом таинственности и священности, но это всё равно останется монополией на насилие и "сапогом, вечно топчущим лицо человека". И осознание этого факта вполне можно отнести к положительным чертам характерного постсоветского цинизма.
Ещё многие либератарианцы подмечали, что коррупция может иметь и положительные черты. Если где-нибудь в Германии любой закон надо выполнять, насколько тупым и бесполезным он бы ни был, то российская коррупция для решения любого вопроса даёт дополнительный вариант: помощь друга, или пятьдесят на пятьдесят. И если с нашей точки зрения оба таких режима являются тагутскими, то есть несправедливыми по определению, то предпочтительным вариантом оказывается именно второй. "Правовое государство" делает исполнение несправедливых законов неотвратимым, а неправовое — опциональным.
Если традиционную власть можно рассматривать как минимальное государство — "ночного сторожа", который лишь охраняет и берёт за это плату, но не слишком вмешивается в жизнь закрытых сообществ, то модерновую — как биовласть, которая озабочена контролем жизни как таковой, и с самых ранних лет берёт человека в свои мягкие, но крепкие руки. Мафиозная власть ближе именно к первому варианту — это ночной сторож, который слегка подворовывает. Братков не интересует, разделяю ли я ценности либерализма, присваиваю ли себе прибавочный продукт, или что я делаю на могилах аулия и какие виды зикра совершаю. Как известно, воровская среда в определённом смысле является весьма толерантной: за национальность и религию спрашивать нельзя. Браток не лезет мне в голову, и это замечательно. Он задаст лишь один вопрос: скидываешь ли в общак. То есть, он берет свою долю, как и все остальные, но при этом не пытается меня перекроить по своим лекалам.
Нужен ли сегодня мусульманам приход к власти очередных идейных: либералов-западников, коммунистов, националистов или каких-либо других? Нужен ли новый большевизм под знамёнами "прогресса", стремящийся поскорее перемолоть всех в "современных людей"? Что если деньги, которые сегодня просто крадут и выводят за границу, в ином случае будут потрачены на ассимиляцию наших людей в глобальное общество потребления? Пока что всё выглядит так, что безыдейная власть тут будет лучше любой идейной.
https://www.youtube.com/watch?v=n6rgozEWL1U
Ещё многие либератарианцы подмечали, что коррупция может иметь и положительные черты. Если где-нибудь в Германии любой закон надо выполнять, насколько тупым и бесполезным он бы ни был, то российская коррупция для решения любого вопроса даёт дополнительный вариант: помощь друга, или пятьдесят на пятьдесят. И если с нашей точки зрения оба таких режима являются тагутскими, то есть несправедливыми по определению, то предпочтительным вариантом оказывается именно второй. "Правовое государство" делает исполнение несправедливых законов неотвратимым, а неправовое — опциональным.
Если традиционную власть можно рассматривать как минимальное государство — "ночного сторожа", который лишь охраняет и берёт за это плату, но не слишком вмешивается в жизнь закрытых сообществ, то модерновую — как биовласть, которая озабочена контролем жизни как таковой, и с самых ранних лет берёт человека в свои мягкие, но крепкие руки. Мафиозная власть ближе именно к первому варианту — это ночной сторож, который слегка подворовывает. Братков не интересует, разделяю ли я ценности либерализма, присваиваю ли себе прибавочный продукт, или что я делаю на могилах аулия и какие виды зикра совершаю. Как известно, воровская среда в определённом смысле является весьма толерантной: за национальность и религию спрашивать нельзя. Браток не лезет мне в голову, и это замечательно. Он задаст лишь один вопрос: скидываешь ли в общак. То есть, он берет свою долю, как и все остальные, но при этом не пытается меня перекроить по своим лекалам.
Нужен ли сегодня мусульманам приход к власти очередных идейных: либералов-западников, коммунистов, националистов или каких-либо других? Нужен ли новый большевизм под знамёнами "прогресса", стремящийся поскорее перемолоть всех в "современных людей"? Что если деньги, которые сегодня просто крадут и выводят за границу, в ином случае будут потрачены на ассимиляцию наших людей в глобальное общество потребления? Пока что всё выглядит так, что безыдейная власть тут будет лучше любой идейной.
https://www.youtube.com/watch?v=n6rgozEWL1U
YouTube
«Братва» | Путинизм как он есть #10
👉 Подписка на канал "Острый Угол" https://goo.gl/Vp7YN3
🎥 Острый Угол в Telegram https://t.me/OUgol
🌃 В десятом видео из серии "Путинизм как он есть" Артем Круглов возвращается в 1985 год, чтобы найти истоки того, что сегодня мы называем "путинизм". Однако…
🎥 Острый Угол в Telegram https://t.me/OUgol
🌃 В десятом видео из серии "Путинизм как он есть" Артем Круглов возвращается в 1985 год, чтобы найти истоки того, что сегодня мы называем "путинизм". Однако…
👍2
Знаете ли, Религия – очень хитрый термин, уж поверьте мне. Да-да, именно хитрый, как в силу невозможности точно определить что это такое, так и в силу своей коннотации в текстах определенной местности.
С первой причиной непоняток нет – религиоведы как всегда бахсуют между собой в надежде разрешить для себя, что значит слово религия и наконец выделить окончательные и абсолютные её критерии. Оставим их с их чаяниями, пусть дальше барахтаются в своей семантической яме.
Нас же с вами интересует, при чём тут местность. А дело в том, что, поскольку слово появляется в своём языке, то и значение своё оно носит среди носителей языка также определённое, и, как следствие, неизбежно ограниченное мировоззрением носителя. Границы моего языка – это границы моего мира, как сказал классик.
Итак, мы видим, что значение слова Религия сугубо локальное, и европеец, носитель слова, ограничивает его значение под рамки своего понимания. Религия у него это, возьмём например, долгие католические обряды, где, по некоторым свидетельствам, чуть ли не каждый горазд испытать теофанию, опыт Бога, ощутить Его присутствие, "преисполниться в своём сознании..".
И вот когда такой носитель Религии сталкивается с чужеродным (спойлер: с Исламом), он сразу интуитивно подстраивает этот новый феномен в рамки значения слова Религия. Вот здесь и проступает её "хитрость".
Ведь для мусульманина не существует такой вещи как Религия. Есть Дин, то есть выстраивание своей жизни и каждого его аспекта, семьи, политики, работы и всего угодно, с чётко определенной нормой в лице Шариата, который всеобъемлющ и имеет Божественное происхождение.
Дин – это совсем не аналог Религии. Дин – это не только поклонение Творцу, это не исключительно форма. Это синтез формы и содержания, амальгама всех феноменов человеческой жизни (содержания) и веления Свыше (формы). Амальгама, в которой любая активность, любое действие, совершенное ради Аллаха, считается поклонением.
Дин обволакивает собой всю жизнь, не оставляя человеку ни единой ситуации остаться один на один с самим собой. То, что зовётся Богооставленностью в русской философии – это неизбежное последствие Религии. Неполнота Религии чувствуется, и человек ищет смежных вещей дабы утолить духовную жажду.
Религиозный человек – богоискатель. Мутадаййин – богонаходитель.
С первой причиной непоняток нет – религиоведы как всегда бахсуют между собой в надежде разрешить для себя, что значит слово религия и наконец выделить окончательные и абсолютные её критерии. Оставим их с их чаяниями, пусть дальше барахтаются в своей семантической яме.
Нас же с вами интересует, при чём тут местность. А дело в том, что, поскольку слово появляется в своём языке, то и значение своё оно носит среди носителей языка также определённое, и, как следствие, неизбежно ограниченное мировоззрением носителя. Границы моего языка – это границы моего мира, как сказал классик.
Итак, мы видим, что значение слова Религия сугубо локальное, и европеец, носитель слова, ограничивает его значение под рамки своего понимания. Религия у него это, возьмём например, долгие католические обряды, где, по некоторым свидетельствам, чуть ли не каждый горазд испытать теофанию, опыт Бога, ощутить Его присутствие, "преисполниться в своём сознании..".
И вот когда такой носитель Религии сталкивается с чужеродным (спойлер: с Исламом), он сразу интуитивно подстраивает этот новый феномен в рамки значения слова Религия. Вот здесь и проступает её "хитрость".
Ведь для мусульманина не существует такой вещи как Религия. Есть Дин, то есть выстраивание своей жизни и каждого его аспекта, семьи, политики, работы и всего угодно, с чётко определенной нормой в лице Шариата, который всеобъемлющ и имеет Божественное происхождение.
Дин – это совсем не аналог Религии. Дин – это не только поклонение Творцу, это не исключительно форма. Это синтез формы и содержания, амальгама всех феноменов человеческой жизни (содержания) и веления Свыше (формы). Амальгама, в которой любая активность, любое действие, совершенное ради Аллаха, считается поклонением.
Дин обволакивает собой всю жизнь, не оставляя человеку ни единой ситуации остаться один на один с самим собой. То, что зовётся Богооставленностью в русской философии – это неизбежное последствие Религии. Неполнота Религии чувствуется, и человек ищет смежных вещей дабы утолить духовную жажду.
Религиозный человек – богоискатель. Мутадаййин – богонаходитель.
Футурология глазами мусульманина.
Футуроло́гия (от лат. Futurum — будущее и греч. Λόγος — учение) — прогнозирование будущего, в том числе путём экстраполяции существующих технологических, экономических или социальных тенденций или предсказания будущих тенденций. Данное направление мысли практически отсутствует в исламской среде, зато среди не мусульман оно стремительно развивается и становится все более востребованным, хотя первые попытки научно спрогнозировать будущее относят к концу 19 столетию по милади, когда немецкий физик и путешественник Георг Эрман в 1891 г, написад свою работу "Германия в 2000 году". Сам же термин возник в 1943 году и был предложен другим немцем социологом и политологом Осипом Флехтхаймом.
Такое халатное отношение мусульман к футурологии и вообще к попыткам спрогнозировать будущее понятно, т.к. во первых существует немалое число хадисов и аятов в которых описано будущее, во вторых традиционно предсказание будущего у мусульман ассоциировалось с астрологами и колдунами либо с откровенными шарлатанами, т.е. относящееся к однозначно запретному. Но со временем, как мы видим ситуация изменилась и футурология сформировалась в науку не связанную с оккультизмом, если же брать аяты и хадисы в которых описано будущее, то в них в основном говорится о событиях близких к концу света и как правило в общих чертах. Нас же в данной теме не интересует столь далекое будущее, мы говорим о прогнозе на ближайшие десятилетия.
Вот например несколько вероятных трендов с которыми столкнется человечество в ближайшие десятилетия:
1.Появление бесполезного класса.
Автоматизация скоро уничтожит миллионы рабочих мест, и хотя новые рабочие места, безусловно, будут созданы, неизвестно, смогут ли люди приобрести необходимые знания и навыки вовремя. Если раньше люди боролись с эксплуатацией, то в XXI они веке будут бороться с ненужностью. Эти люди будут бесполезны, конечно, не в глазах семьи и друзей, а с точки зрения экономической и политической системы. Бесполезный класс будет отделён растущей пропастью от всё более могущественной элиты.
2.Искусственный интеллект.
Революция искусственного интеллекта (ИИ) может стать причиной беспрецедентного неравенства не только между классами, но и между странами. ИИ принесёт сумасшедшее богатство нескольким технологическим центрам, в то время как другие страны обанкротятся и превратятся в эксплуатируемые колонии данных.
3.Цифровая диктатура.
Если эта сила попадет в руки «Сталина XXI века» - а в мире достаточно тех, кто хочет примерить эту роль - результатом станет худший тоталитарный режим в истории человечества. Только представьте себе Северную Корею через 20 лет, в которой все будут вынуждены носить биометрический браслет, постоянно следящий за давлением, пульсом, мозговой деятельностью. Если, слушая выступление великого лидера, вы злитесь, но при этом улыбаетесь и аплодируете - власть будет знать об этом.
4.Кризис целеполагания человека.
Мы привыкли думать о жизни, как о драме принятия решений. Во что превратится значение человеческой жизни, если большинство решений будут принимать алгоритмы. У нас даже нет философских моделей для понимания такого существования.
5.Новая евгеника.
Правительства и корпорации будут использовать технологии для усиления необходимых им человеческих навыков, таких как ум и дисциплина, в то же время пренебрегая другими человеческими навыками, такими как сочувствие, чувствительность и духовность. Результатом может стать раса очень умных и очень дисциплинированных людей, у которых не будет эмпатии и вообще человечности.
Все эти возможные грядущие изменения затронут и мусульман, мы уже видим, как часть из них стала воплощаться на примере политики Китая в отношении уйгурского меньшинства, где технологии позволяют осуществлять беспрецедентный контроль полицейскому государству.
Так же стоит упомянуть, что будущее представляет интерес не только, как объект прогнозирования, но и как ключевой элемент системы философского мировоззрения известного как "космизм", на котором стоит остановиться подробнее.
Футуроло́гия (от лат. Futurum — будущее и греч. Λόγος — учение) — прогнозирование будущего, в том числе путём экстраполяции существующих технологических, экономических или социальных тенденций или предсказания будущих тенденций. Данное направление мысли практически отсутствует в исламской среде, зато среди не мусульман оно стремительно развивается и становится все более востребованным, хотя первые попытки научно спрогнозировать будущее относят к концу 19 столетию по милади, когда немецкий физик и путешественник Георг Эрман в 1891 г, написад свою работу "Германия в 2000 году". Сам же термин возник в 1943 году и был предложен другим немцем социологом и политологом Осипом Флехтхаймом.
Такое халатное отношение мусульман к футурологии и вообще к попыткам спрогнозировать будущее понятно, т.к. во первых существует немалое число хадисов и аятов в которых описано будущее, во вторых традиционно предсказание будущего у мусульман ассоциировалось с астрологами и колдунами либо с откровенными шарлатанами, т.е. относящееся к однозначно запретному. Но со временем, как мы видим ситуация изменилась и футурология сформировалась в науку не связанную с оккультизмом, если же брать аяты и хадисы в которых описано будущее, то в них в основном говорится о событиях близких к концу света и как правило в общих чертах. Нас же в данной теме не интересует столь далекое будущее, мы говорим о прогнозе на ближайшие десятилетия.
Вот например несколько вероятных трендов с которыми столкнется человечество в ближайшие десятилетия:
1.Появление бесполезного класса.
Автоматизация скоро уничтожит миллионы рабочих мест, и хотя новые рабочие места, безусловно, будут созданы, неизвестно, смогут ли люди приобрести необходимые знания и навыки вовремя. Если раньше люди боролись с эксплуатацией, то в XXI они веке будут бороться с ненужностью. Эти люди будут бесполезны, конечно, не в глазах семьи и друзей, а с точки зрения экономической и политической системы. Бесполезный класс будет отделён растущей пропастью от всё более могущественной элиты.
2.Искусственный интеллект.
Революция искусственного интеллекта (ИИ) может стать причиной беспрецедентного неравенства не только между классами, но и между странами. ИИ принесёт сумасшедшее богатство нескольким технологическим центрам, в то время как другие страны обанкротятся и превратятся в эксплуатируемые колонии данных.
3.Цифровая диктатура.
Если эта сила попадет в руки «Сталина XXI века» - а в мире достаточно тех, кто хочет примерить эту роль - результатом станет худший тоталитарный режим в истории человечества. Только представьте себе Северную Корею через 20 лет, в которой все будут вынуждены носить биометрический браслет, постоянно следящий за давлением, пульсом, мозговой деятельностью. Если, слушая выступление великого лидера, вы злитесь, но при этом улыбаетесь и аплодируете - власть будет знать об этом.
4.Кризис целеполагания человека.
Мы привыкли думать о жизни, как о драме принятия решений. Во что превратится значение человеческой жизни, если большинство решений будут принимать алгоритмы. У нас даже нет философских моделей для понимания такого существования.
5.Новая евгеника.
Правительства и корпорации будут использовать технологии для усиления необходимых им человеческих навыков, таких как ум и дисциплина, в то же время пренебрегая другими человеческими навыками, такими как сочувствие, чувствительность и духовность. Результатом может стать раса очень умных и очень дисциплинированных людей, у которых не будет эмпатии и вообще человечности.
Все эти возможные грядущие изменения затронут и мусульман, мы уже видим, как часть из них стала воплощаться на примере политики Китая в отношении уйгурского меньшинства, где технологии позволяют осуществлять беспрецедентный контроль полицейскому государству.
Так же стоит упомянуть, что будущее представляет интерес не только, как объект прогнозирования, но и как ключевой элемент системы философского мировоззрения известного как "космизм", на котором стоит остановиться подробнее.