Обречен брак, где один из супругов начинает вторгаться в гаджеты другого – требовать блокировать третьих людей и включать геолокацию, перлюстрировать переписки и банковские приложения.
Даже если признаков измены не будет найдено или в результате оная будет предотвращена – всё равно взаимное доверие и хоть какую-то любовь данный подход исключает в принципе, только презрение и неуважение, а в результате болезненный развод.
С отношениями власти и народа ровно тоже самое.
Даже если признаков измены не будет найдено или в результате оная будет предотвращена – всё равно взаимное доверие и хоть какую-то любовь данный подход исключает в принципе, только презрение и неуважение, а в результате болезненный развод.
С отношениями власти и народа ровно тоже самое.
🤯1
Forwarded from ID
На стыке суверенных перемен
Костер любви погас у них банально:
Ему по службе запретили VPN,
Она не ставит MAX принципиально…
Костер любви погас у них банально:
Ему по службе запретили VPN,
Она не ставит MAX принципиально…
😁3❤1
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Чем бы хотелось заняться пятничным утром вместо сборов на работу ⏰
🏙 Подписаться на Москва 24
мы в мах maxgate.io/psyabuse
🏙 Подписаться на Москва 24
мы в мах maxgate.io/psyabuse
❤1
Специалиста по «плюсвайбу» на зарплату (!) от 150 тысяч рублей в месяц ищут в Москве — бонусом обещают сеансы с психотерапевтом и ретриты.
Обязанности: делать пятничные рассылки с мемами, вычислять источники «минусвайба», отсекать токсиков и поддерживать атмосферу «без тильта».
Работа мечты для зумеров наконец найдена
Обязанности: делать пятничные рассылки с мемами, вычислять источники «минусвайба», отсекать токсиков и поддерживать атмосферу «без тильта».
Работа мечты для зумеров наконец найдена
Forwarded from Жить здорово
Россияне массово впадают в депрессию и тревожность, сообщают врачи
Такие расстройства прямо сейчас наблюдаются у рекордных 78% населения, подсчитали психиатры. Расстройства возникают на фоне хронического стресса, конфликтов и рабочих перегрузок.
С постоянными новостями и запретах — неудивительно.
Такие расстройства прямо сейчас наблюдаются у рекордных 78% населения, подсчитали психиатры. Расстройства возникают на фоне хронического стресса, конфликтов и рабочих перегрузок.
С постоянными новостями и запретах — неудивительно.
🤯2
Доброе утро!
в 12.00 начало трансляции https://mgppu.mts-link.ru/j/54901849/14531914164
в 12.00 начало трансляции https://mgppu.mts-link.ru/j/54901849/14531914164
Forwarded from Пул N3
«Голландская муниципальная советница исключена из партии»: Женщину исключили из партии из-за того, что она отфотошопила свое предвыборное фото, "чтобы выглядеть более гламурной".
«Скандал разразился вокруг 59-летней Патрисии Рейхман, избранной в марте представлять район Блайдорп-Бергполдер-Лисквартир от партии Leefbaar Rotterdam.
То, что должно было стать началом её депутатского мандата, быстро превратилось в политическое унижение для партии и закончилось её исключением. Поводом для отстранения стало ее предвыборное фото.
На фото Рейхман выглядела значительно моложе и «отполированнее» по сравнению с официальным изображением в списке кандидатов. Контраст вызвал слухи о том, что фото было сильно обработано или сгенерировано с помощью искусственного интеллекта. Сама Рейхман отрицала любую манипуляцию, кроме технической коррекции».
Подпишись на ПУЛ N3 / MAX
«Скандал разразился вокруг 59-летней Патрисии Рейхман, избранной в марте представлять район Блайдорп-Бергполдер-Лисквартир от партии Leefbaar Rotterdam.
То, что должно было стать началом её депутатского мандата, быстро превратилось в политическое унижение для партии и закончилось её исключением. Поводом для отстранения стало ее предвыборное фото.
На фото Рейхман выглядела значительно моложе и «отполированнее» по сравнению с официальным изображением в списке кандидатов. Контраст вызвал слухи о том, что фото было сильно обработано или сгенерировано с помощью искусственного интеллекта. Сама Рейхман отрицала любую манипуляцию, кроме технической коррекции».
Подпишись на ПУЛ N3 / MAX
😢1
Forwarded from Кот Шрёдингера (Андрей Константинов)
Надеюсь, вы вчера отлично посмеялись ) Но зачем? В чем смысл смеха?
Представьте себе инопланетянина, установившего контакт с учеными. Идет обмен осмысленными сообщениями, и вдруг представитель инопланетного разума замечает странную вещь: земляне один за другим начинают издавать гортанные звуки, которые они называют смехом. И вот он спрашивает посмеявшихся ученых: «В чем смысл этого сообщения? Что вы хотите этим сказать?»
Объяснить что-то инопланетянину будет непросто, ведь смех — это не речь, а во многом ее противоположность: смех прерывает речь, он несовместим с ней. Бывает, рассказчик даже анекдот закончить не может — так ему самому смешно. Системы мозга, производящие смех и речь, конкурируют за контроль над голосом. Если голосовые органы находятся под контролем коры больших полушарий, то смех связан с подкорковыми, доречевыми, более древними структурами мозга — лимбической системой. Под ее же действием мы кричим, когда обжигаемся или ругаемся, наступив в грязь. Вся эта так называемая лимбическая вокализация мало подконтрольна воле.
В отличие от речи, смех — это врожденная вокализация. У пациентов с повреждениями структур мозга, связанных с речью, смех сохраняется. Недавние исследования мозга с помощью МРТ подтвердили гипотезу Дарвина о том, что щекотка и юмор связаны, имеют общие корни и стимулы, — юмор Дарвин рассматривал как «щекотание ума». А что, если щекотка — как раз та ситуация, в которой смех впервые и появился?
Шимпанзе тоже смеются. Вот что мне рассказал приматолог и антрополог Александр Козинцев, автор книги «Человек и смех»:
«Смех человекообразных обезьян — первичный сигнал, из которого развился наш смех. Это метакоммуникативный сигнал, то есть сообщающий нечто о самом процессе коммуникации. Если, например, я говорю вам что-то и смеюсь, то вы понимаете, что сказанное мною нельзя принимать всерьез. У обезьян это „сообщение о сообщении“ означает совершенно определенную вещь: „Мы играем, нападаем друг на друга не всерьез. Не кусай меня по-настоящему, это только игра“. В понимании такого сигнала ни в коем случае нельзя ошибиться: если кто-то примет шутливое нападение за истинное, это может стоить шутнику жизни.
Смех развился из этого сигнала о несерьезности нападения. Затем его значение безмерно расширилось, и смех стал метакоммуникативным сигналом несерьезности нарушения любой нормы, которую мы усвоили. В два года ребенок уже умеет шутить, как дочь Чуковского, которая пришла к нему со словами: „Папа, ава мяу“, что означало „собака мяукает“, а потом засмеялась, то есть подала сигнал, что не нужно ее слова принимать всерьез.
В комических ситуациях мы делаем что-то запрещенное. Я говорю то, чего не должен говорить, а вы принимаете эту игру, позволяя мне изрекать глупости, непристойности и даже гадости. Хотя по происхождению смех — знак дружелюбия».
Получается, смех по своему происхождению — сигнал партнерам об игровом характере ситуации. По данным одного из исследований, люди смеются в 30 раз чаще при общении, чем в одиночку.
Нервные контуры, связанные со смехом от щекотки, у нас сходны не только с другими приматами, но и с собаками и даже крысами. Пощекотав крысу, мы доставим ей удовольствие — крыса начнет издавать ультразвуковой писк, как во время игр с сородичами.
Сейчас считается, что гомологичные проявления «низших форм» смеха можно найти у многих животных и птиц. В 2021-м ученые из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе собрали список из 65 видов животных, которые в той или иной форме смеются, то есть используют вокализации во время игры с целью показать, что их поведение неагрессивно. Это может быть мурлыканье, свисты, чмоканье, хрюканье или, например, тот самый ультразвуковой писк, который издают крысы. Почти все «смеющиеся» животные — млекопитающие, от грызунов до социальных хищников, но есть и три вида птиц: два вида попугаев и австралийские сороки. Не потому, что другие птицы «не смеются», а потому, что только у этих трех видов «смех» подробно изучен.
Представьте себе инопланетянина, установившего контакт с учеными. Идет обмен осмысленными сообщениями, и вдруг представитель инопланетного разума замечает странную вещь: земляне один за другим начинают издавать гортанные звуки, которые они называют смехом. И вот он спрашивает посмеявшихся ученых: «В чем смысл этого сообщения? Что вы хотите этим сказать?»
Объяснить что-то инопланетянину будет непросто, ведь смех — это не речь, а во многом ее противоположность: смех прерывает речь, он несовместим с ней. Бывает, рассказчик даже анекдот закончить не может — так ему самому смешно. Системы мозга, производящие смех и речь, конкурируют за контроль над голосом. Если голосовые органы находятся под контролем коры больших полушарий, то смех связан с подкорковыми, доречевыми, более древними структурами мозга — лимбической системой. Под ее же действием мы кричим, когда обжигаемся или ругаемся, наступив в грязь. Вся эта так называемая лимбическая вокализация мало подконтрольна воле.
В отличие от речи, смех — это врожденная вокализация. У пациентов с повреждениями структур мозга, связанных с речью, смех сохраняется. Недавние исследования мозга с помощью МРТ подтвердили гипотезу Дарвина о том, что щекотка и юмор связаны, имеют общие корни и стимулы, — юмор Дарвин рассматривал как «щекотание ума». А что, если щекотка — как раз та ситуация, в которой смех впервые и появился?
Шимпанзе тоже смеются. Вот что мне рассказал приматолог и антрополог Александр Козинцев, автор книги «Человек и смех»:
«Смех человекообразных обезьян — первичный сигнал, из которого развился наш смех. Это метакоммуникативный сигнал, то есть сообщающий нечто о самом процессе коммуникации. Если, например, я говорю вам что-то и смеюсь, то вы понимаете, что сказанное мною нельзя принимать всерьез. У обезьян это „сообщение о сообщении“ означает совершенно определенную вещь: „Мы играем, нападаем друг на друга не всерьез. Не кусай меня по-настоящему, это только игра“. В понимании такого сигнала ни в коем случае нельзя ошибиться: если кто-то примет шутливое нападение за истинное, это может стоить шутнику жизни.
Смех развился из этого сигнала о несерьезности нападения. Затем его значение безмерно расширилось, и смех стал метакоммуникативным сигналом несерьезности нарушения любой нормы, которую мы усвоили. В два года ребенок уже умеет шутить, как дочь Чуковского, которая пришла к нему со словами: „Папа, ава мяу“, что означало „собака мяукает“, а потом засмеялась, то есть подала сигнал, что не нужно ее слова принимать всерьез.
В комических ситуациях мы делаем что-то запрещенное. Я говорю то, чего не должен говорить, а вы принимаете эту игру, позволяя мне изрекать глупости, непристойности и даже гадости. Хотя по происхождению смех — знак дружелюбия».
Получается, смех по своему происхождению — сигнал партнерам об игровом характере ситуации. По данным одного из исследований, люди смеются в 30 раз чаще при общении, чем в одиночку.
Нервные контуры, связанные со смехом от щекотки, у нас сходны не только с другими приматами, но и с собаками и даже крысами. Пощекотав крысу, мы доставим ей удовольствие — крыса начнет издавать ультразвуковой писк, как во время игр с сородичами.
Сейчас считается, что гомологичные проявления «низших форм» смеха можно найти у многих животных и птиц. В 2021-м ученые из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе собрали список из 65 видов животных, которые в той или иной форме смеются, то есть используют вокализации во время игры с целью показать, что их поведение неагрессивно. Это может быть мурлыканье, свисты, чмоканье, хрюканье или, например, тот самый ультразвуковой писк, который издают крысы. Почти все «смеющиеся» животные — млекопитающие, от грызунов до социальных хищников, но есть и три вида птиц: два вида попугаев и австралийские сороки. Не потому, что другие птицы «не смеются», а потому, что только у этих трех видов «смех» подробно изучен.
Терапевтический поворот: как психология и психотерапия меняют наш мир
Как часто вы используете слова «прокрастинация» и «фрустрация», называете «токсичными» неприятных людей — неважно, всерьез или с иронией? Опасались ли вы когда-нибудь «выгореть» на работе или впасть в «созависимые» отношения? Кавычки здесь вовсе не для того, чтобы высмеять такую речь как птичий язык, а лишь затем, чтобы выделить эти слова и предложить задуматься о том, что они значат.
Термины из психотерапии входят в нашу повседневность, часто теряя строгое первоначальное значение, обрастая новыми смыслами и превращаясь в бесконечно широкое понятие, которое применимо к чему угодно. Становится не так просто понять разницу между выгоранием и усталостью, созависимостью и близостью, травмой и неприятным воспоминанием, а еще — между отстаиванием собственных границ и психологическим насилием над другим человеком.
Психология и психотерапия стали большой частью нашей жизни, даже если мы сами ни разу не были у психолога. Мы постепенно привыкаем говорить языком терапии, мерить свой опыт и чувства терапевтическими категориями, говорить и думать о себе так, как если бы мы были на приеме у психотерапевта. Повсеместность психологии в современном западном обществе констатируют и ученые. Однако если вам кажется, что это новомодная тенденция, явление последних лет, то ответ — нет.
Еще в 1966 году вышла книга Филиппа Риффа «Триумф терапевтического», где автор описывает процесс психологизации общества и появление «психологического человека». В центре западной культуры, по его словам, оказались личность и ее благополучие, а психологический человек — эгоистичен и обречен на одиночество. Вот как Рифф пишет об этом типе человека: «Он стал своей собственной религией: забота о себе — его ритуал, а здоровье — важнейшая догма» (цитата по Дмитрию Узланеру). Как можно заметить, Рифф был настроен скептически по отношению к такому культурному повороту — он считал его признаком морального упадка общества. С его точки зрения, терапевтический подход оправдывал отказ от любых ограничений, в том числе от чувства вины.
Можно по-разному относиться к предупреждениям Риффа, однако именно он впервые диагностировал терапевтический поворот в западной культуре и оказал значительное влияние на социальное изучение этого феномена.
Двигатели терапевтического поворота
Исследователи, например Ева Иллуз и Николас Роуз, в качестве одного из важнейших двигателей терапевтического поворота видят капитализм. Конечно, одних только экономических факторов было бы недостаточно.
Терапевтический поворот: как психология и психотерапия меняют наш мир
Ева Иллуз
Ева Иллуз, «богиня социологии эмоций» (как называет ее Полина Аронсон, которая изучает терапевтический поворот на постсоветском пространстве) пишет, что если бы ей нужно было назвать год, с которого началась трансформация американской эмоциональной культуры, она бы назвала 1909-й. Тогда Зигмунд Фрейд приехал давать лекции в университет Кларка в США. Но это только отправная точка: именно золотой век капитализма в США, выпавший на 1880–1920-е годы, способствовал распространению научного знания в американском обществе.
Увеличение объемов и стандартизация производства, бюрократизация промышленных компаний и рост административной работы превратили мануфактуры в сложные иерархические системы. Если раньше повышать производительность труда можно было исключительно техническими методами, развивая фабричные технологии, то теперь, когда значительная часть сотрудников занималась административной и бюрократической работой, понадобились новые методы управления. Нужно было учиться управлять персоналом, основываясь на научном, рациональном подходе. Так возникла теория менеджмента.
Как часто вы используете слова «прокрастинация» и «фрустрация», называете «токсичными» неприятных людей — неважно, всерьез или с иронией? Опасались ли вы когда-нибудь «выгореть» на работе или впасть в «созависимые» отношения? Кавычки здесь вовсе не для того, чтобы высмеять такую речь как птичий язык, а лишь затем, чтобы выделить эти слова и предложить задуматься о том, что они значат.
Термины из психотерапии входят в нашу повседневность, часто теряя строгое первоначальное значение, обрастая новыми смыслами и превращаясь в бесконечно широкое понятие, которое применимо к чему угодно. Становится не так просто понять разницу между выгоранием и усталостью, созависимостью и близостью, травмой и неприятным воспоминанием, а еще — между отстаиванием собственных границ и психологическим насилием над другим человеком.
Психология и психотерапия стали большой частью нашей жизни, даже если мы сами ни разу не были у психолога. Мы постепенно привыкаем говорить языком терапии, мерить свой опыт и чувства терапевтическими категориями, говорить и думать о себе так, как если бы мы были на приеме у психотерапевта. Повсеместность психологии в современном западном обществе констатируют и ученые. Однако если вам кажется, что это новомодная тенденция, явление последних лет, то ответ — нет.
Еще в 1966 году вышла книга Филиппа Риффа «Триумф терапевтического», где автор описывает процесс психологизации общества и появление «психологического человека». В центре западной культуры, по его словам, оказались личность и ее благополучие, а психологический человек — эгоистичен и обречен на одиночество. Вот как Рифф пишет об этом типе человека: «Он стал своей собственной религией: забота о себе — его ритуал, а здоровье — важнейшая догма» (цитата по Дмитрию Узланеру). Как можно заметить, Рифф был настроен скептически по отношению к такому культурному повороту — он считал его признаком морального упадка общества. С его точки зрения, терапевтический подход оправдывал отказ от любых ограничений, в том числе от чувства вины.
Можно по-разному относиться к предупреждениям Риффа, однако именно он впервые диагностировал терапевтический поворот в западной культуре и оказал значительное влияние на социальное изучение этого феномена.
Двигатели терапевтического поворота
Исследователи, например Ева Иллуз и Николас Роуз, в качестве одного из важнейших двигателей терапевтического поворота видят капитализм. Конечно, одних только экономических факторов было бы недостаточно.
Терапевтический поворот: как психология и психотерапия меняют наш мир
Ева Иллуз
Ева Иллуз, «богиня социологии эмоций» (как называет ее Полина Аронсон, которая изучает терапевтический поворот на постсоветском пространстве) пишет, что если бы ей нужно было назвать год, с которого началась трансформация американской эмоциональной культуры, она бы назвала 1909-й. Тогда Зигмунд Фрейд приехал давать лекции в университет Кларка в США. Но это только отправная точка: именно золотой век капитализма в США, выпавший на 1880–1920-е годы, способствовал распространению научного знания в американском обществе.
Увеличение объемов и стандартизация производства, бюрократизация промышленных компаний и рост административной работы превратили мануфактуры в сложные иерархические системы. Если раньше повышать производительность труда можно было исключительно техническими методами, развивая фабричные технологии, то теперь, когда значительная часть сотрудников занималась административной и бюрократической работой, понадобились новые методы управления. Нужно было учиться управлять персоналом, основываясь на научном, рациональном подходе. Так возникла теория менеджмента.
В 1924–1932 годах психолог и социолог Элтон Мэйо, на которого повлияли идеи Фрейда и Дюркгейма, провел серию исследований на американской фабрике «Вестерн Электрикс». Их результаты перевернули представления об управлении персоналом. Обнаружился так называемый Хоторнский эффект: психологические условия работы влияют на производительность труда не меньше, чем технические. Если работники ощущали заботу о них и внимание к их чувствам со стороны начальства, то продуктивность возрастала. Межличностные отношения в трудовом коллективе и групповая солидарность тоже влияли на рабочий процесс.
Эти открытия привели к появлению нового эмоционального стиля и новых компетенций: хороший работник должен быть коммуникабельным, уметь работать в команде и, главное, управлять своими эмоциями. Так Мэйо внедрил психоаналитический подход в рабочие процессы американцев (а затем и жителей других стран).
Кстати, Иллуз считает, что эти изменения, с одной стороны, переопределили маскулинность на рабочем месте, так как теперь стереотипно женские черты (эмпатия, внимание к своим и чужим чувствам) стали частью универсальных рабочих компетенций. А с другой стороны, это улучшило положение женщин в сфере оплачиваемого труда и позволило им преуспевать.
Еще одним фактором, повлиявшим на распространение психологии в западных обществах, стали мировые войны. Первая мировая поразила невиданным прежде масштабом участников, и врачам пришлось работать не только с физическими увечьями, но и с неврозами солдат.
Благодаря военному успеху психологической науки психологов стали охотно приглашать для рекрутирования персонала фабрик в межвоенный период.
Психиатры и другие медицинские специалисты того времени писали об «окопных» психозах, «газовой» и «командной» истерии, появились понятия «снарядный шок» (shell-shock) и «военный психоневроз». Как считает Роуз, опыт лечения контузий и «снарядного шока» в Первой мировой войне привел к тому, что правительство заинтересовалось контролем гигиены рассудка и психологического благополучия населения в целом, а понятия «невроз» и «функциональное нервное расстройство» вышли за пределы военных госпиталей.
Терапевтический поворот: как психология и психотерапия меняют наш мир
Николас Роуз
Тогда же психологи подключились к рекрутированию солдат: новобранцы проходили тесты на интеллектуальный коэффициент (IQ). Именно во время Первой мировой они впервые стали широко использоваться. Благодаря военному успеху психологической науки психологов стали охотно приглашать для рекрутирования персонала фабрик в межвоенный период.
Вторая мировая повлияла на развитие психологии еще сильнее. Снова массовое насилие приводило к потрясению солдат и гражданских, но, кроме того, Роуз называет эту войну «войной морального духа»: нужно было поддерживать боевой дух армий и стойкость гражданского населения, а для этого — оценивать и интерпретировать социальные отношения.
Одним из методов ведения этой войны стала пропаганда и так называемая «психологическая атака». В послевоенный период эти методы стали предметом изучения психологов: появились теории пропаганды и общественного мнения, психология слухов. Роуз отмечает, что именно в результате этих исследований общественное сознание стало осмысляться как объект психологической экспертизы, который можно изучать с помощью методов психологии, предугадывать с помощью психологической теории и которым можно было бы управлять посредством пропаганды, обоснованной психологией.
В начале 1960-х годов в психологии появляется гуманистическое движение, один из самых известных представителей которого — Абрахам Маслоу. Все помнят его пирамиду потребностей: в основании — физиологические потребности (еда, сон), затем — потребность в безопасности, выше — социальные потребности (общение, принятие, социальные связи), еще выше — потребность в самоуважении и достижении успеха, познавательные и эстетические потребности, а на самом верху — самоактуализация, или развитие собственной личности.
Самореализованная, достигшая пика своего развития личность становится эталоном психологического здоровья.
Эти открытия привели к появлению нового эмоционального стиля и новых компетенций: хороший работник должен быть коммуникабельным, уметь работать в команде и, главное, управлять своими эмоциями. Так Мэйо внедрил психоаналитический подход в рабочие процессы американцев (а затем и жителей других стран).
Кстати, Иллуз считает, что эти изменения, с одной стороны, переопределили маскулинность на рабочем месте, так как теперь стереотипно женские черты (эмпатия, внимание к своим и чужим чувствам) стали частью универсальных рабочих компетенций. А с другой стороны, это улучшило положение женщин в сфере оплачиваемого труда и позволило им преуспевать.
Еще одним фактором, повлиявшим на распространение психологии в западных обществах, стали мировые войны. Первая мировая поразила невиданным прежде масштабом участников, и врачам пришлось работать не только с физическими увечьями, но и с неврозами солдат.
Благодаря военному успеху психологической науки психологов стали охотно приглашать для рекрутирования персонала фабрик в межвоенный период.
Психиатры и другие медицинские специалисты того времени писали об «окопных» психозах, «газовой» и «командной» истерии, появились понятия «снарядный шок» (shell-shock) и «военный психоневроз». Как считает Роуз, опыт лечения контузий и «снарядного шока» в Первой мировой войне привел к тому, что правительство заинтересовалось контролем гигиены рассудка и психологического благополучия населения в целом, а понятия «невроз» и «функциональное нервное расстройство» вышли за пределы военных госпиталей.
Терапевтический поворот: как психология и психотерапия меняют наш мир
Николас Роуз
Тогда же психологи подключились к рекрутированию солдат: новобранцы проходили тесты на интеллектуальный коэффициент (IQ). Именно во время Первой мировой они впервые стали широко использоваться. Благодаря военному успеху психологической науки психологов стали охотно приглашать для рекрутирования персонала фабрик в межвоенный период.
Вторая мировая повлияла на развитие психологии еще сильнее. Снова массовое насилие приводило к потрясению солдат и гражданских, но, кроме того, Роуз называет эту войну «войной морального духа»: нужно было поддерживать боевой дух армий и стойкость гражданского населения, а для этого — оценивать и интерпретировать социальные отношения.
Одним из методов ведения этой войны стала пропаганда и так называемая «психологическая атака». В послевоенный период эти методы стали предметом изучения психологов: появились теории пропаганды и общественного мнения, психология слухов. Роуз отмечает, что именно в результате этих исследований общественное сознание стало осмысляться как объект психологической экспертизы, который можно изучать с помощью методов психологии, предугадывать с помощью психологической теории и которым можно было бы управлять посредством пропаганды, обоснованной психологией.
В начале 1960-х годов в психологии появляется гуманистическое движение, один из самых известных представителей которого — Абрахам Маслоу. Все помнят его пирамиду потребностей: в основании — физиологические потребности (еда, сон), затем — потребность в безопасности, выше — социальные потребности (общение, принятие, социальные связи), еще выше — потребность в самоуважении и достижении успеха, познавательные и эстетические потребности, а на самом верху — самоактуализация, или развитие собственной личности.
Самореализованная, достигшая пика своего развития личность становится эталоном психологического здоровья.
Вот это понятие, оказавшееся на самом верху пирамиды, как пишет Иллуз, трансформировало наши представления о личности. Самореализованная, достигшая пика своего развития личность становится эталоном психологического здоровья. А те, кто не соответствует этим идеалам, теперь считаются больными, неполноценными и нуждающимися в терапии.
Возникает новая иерархия между теми, кто полностью реализовал свой потенциал, и теми, кто не смог разобраться со своими проблемами и стать лучшей версией себя. Причем эмоционально нездоровое поведение выводится из сопоставления с идеалом самореализованной, наполненной жизни. Иллуз колко замечает, что, если перенести такую логику на физическое здоровье, это будет равноценно тому, чтобы называть человека, который не использует весь потенциал своих мышц, больным.
Идеал нормы или здоровья оказывается размытым и бесконечно ширящимся. Кого называть полностью реализованным? Где предел самоактуализации? На эти вопросы невозможно ответить, а значит, под определение «нереализованных» и «неполноценных» может попасть кто угодно. Тем не менее, идея самоактуализации как критерия нормальности становится невероятно популярной и подталкивает людей вступать в эту гонку.
Как же стать полноценной, реализованной личностью? В нарративе самоактуализации, терапевтическом нарративе или, проще говоря, той истории, которая описывает путь человека к самореализации и становится образцом для осмысления своего опыта в терапевтической культуре, Иллуз видит такое решение. В первую очередь нужно найти в себе патологию, травму, какую-то «поломку» в своем прошлом, в результате которой личность пострадала и потеряла способность самостоятельно определять свой путь. Эта травма становится основой для идентичности. Чтобы избавиться от страдания, нужно упражняться в воспоминании о нем, причем делать это правильно.
Интересно, что терапевтический нарратив всегда пишется задом наперед. Он строится на поиске проблемы, того, что мешает быть счастливым и успешным, и осмыслении этой проблемы в связи с каким-то событием в прошлом. Иначе говоря, мы сначала узнаем проблему, а потом уже находим в прошлом событие, которое ее вызвало.
Распространению в США как психологии вообще, так и терапевтического нарратива, по мнению Иллуз, способствовал феминизм. Пересечение феминизма и терапии очевидно — это кризисные центры для женщин, помощь пострадавшим от насилия, группы личностного роста. Соответственно, массовое появление феминистских организаций в 1970-е годы помогло популяризации психологического знания в американском обществе.
Иллуз также отмечает множество пересечений между феминизмом второй волны и психотерапией (интерес к семейным отношениям, сексуальности, например). В терапии феминизм находит новые инструменты критики и политического действия, и травма становится одним из них. Используя понятие «травмы», феминистки критикуют институт семьи, защищают права детей, добиваются принятия законов и борются с насилием. Таким образом, феминизм тоже становится двигателем терапевтического поворота.
Еще одно движение, которое вольно или невольно содействовало распространению терапевтической культуры, по мнению Иллуз, — это ветераны Вьетнамской войны. Они активно использовали понятие «травмы», хоть и с другими целями — чтобы добиться социальных и культурных преимуществ.
В 1980 году Американская психиатрическая ассоциация официально признала категорию «травмы» в виде диагноза «посттравматическое стрессовое расстройство». Это произошло под влиянием движения Вьетнамских ветеранов и свидетельствовало о признании их страданий. ПТСР как диагноз давал объяснение их непонятным симптомам и странному поведению, позволял получить поддержку и социальные гарантии. Постепенно этот диагноз стал применяться к более широкому спектру людей, например, к пережившим насилие, преступления, террористические атаки и т. п.
В неолиберальном порядке каждый человек сам себе регулятор, и это регулирование касается его эмоций и чувств не меньше, чем других аспектов бытия.
Возникает новая иерархия между теми, кто полностью реализовал свой потенциал, и теми, кто не смог разобраться со своими проблемами и стать лучшей версией себя. Причем эмоционально нездоровое поведение выводится из сопоставления с идеалом самореализованной, наполненной жизни. Иллуз колко замечает, что, если перенести такую логику на физическое здоровье, это будет равноценно тому, чтобы называть человека, который не использует весь потенциал своих мышц, больным.
Идеал нормы или здоровья оказывается размытым и бесконечно ширящимся. Кого называть полностью реализованным? Где предел самоактуализации? На эти вопросы невозможно ответить, а значит, под определение «нереализованных» и «неполноценных» может попасть кто угодно. Тем не менее, идея самоактуализации как критерия нормальности становится невероятно популярной и подталкивает людей вступать в эту гонку.
Как же стать полноценной, реализованной личностью? В нарративе самоактуализации, терапевтическом нарративе или, проще говоря, той истории, которая описывает путь человека к самореализации и становится образцом для осмысления своего опыта в терапевтической культуре, Иллуз видит такое решение. В первую очередь нужно найти в себе патологию, травму, какую-то «поломку» в своем прошлом, в результате которой личность пострадала и потеряла способность самостоятельно определять свой путь. Эта травма становится основой для идентичности. Чтобы избавиться от страдания, нужно упражняться в воспоминании о нем, причем делать это правильно.
Интересно, что терапевтический нарратив всегда пишется задом наперед. Он строится на поиске проблемы, того, что мешает быть счастливым и успешным, и осмыслении этой проблемы в связи с каким-то событием в прошлом. Иначе говоря, мы сначала узнаем проблему, а потом уже находим в прошлом событие, которое ее вызвало.
Распространению в США как психологии вообще, так и терапевтического нарратива, по мнению Иллуз, способствовал феминизм. Пересечение феминизма и терапии очевидно — это кризисные центры для женщин, помощь пострадавшим от насилия, группы личностного роста. Соответственно, массовое появление феминистских организаций в 1970-е годы помогло популяризации психологического знания в американском обществе.
Иллуз также отмечает множество пересечений между феминизмом второй волны и психотерапией (интерес к семейным отношениям, сексуальности, например). В терапии феминизм находит новые инструменты критики и политического действия, и травма становится одним из них. Используя понятие «травмы», феминистки критикуют институт семьи, защищают права детей, добиваются принятия законов и борются с насилием. Таким образом, феминизм тоже становится двигателем терапевтического поворота.
Еще одно движение, которое вольно или невольно содействовало распространению терапевтической культуры, по мнению Иллуз, — это ветераны Вьетнамской войны. Они активно использовали понятие «травмы», хоть и с другими целями — чтобы добиться социальных и культурных преимуществ.
В 1980 году Американская психиатрическая ассоциация официально признала категорию «травмы» в виде диагноза «посттравматическое стрессовое расстройство». Это произошло под влиянием движения Вьетнамских ветеранов и свидетельствовало о признании их страданий. ПТСР как диагноз давал объяснение их непонятным симптомам и странному поведению, позволял получить поддержку и социальные гарантии. Постепенно этот диагноз стал применяться к более широкому спектру людей, например, к пережившим насилие, преступления, террористические атаки и т. п.
В неолиберальном порядке каждый человек сам себе регулятор, и это регулирование касается его эмоций и чувств не меньше, чем других аспектов бытия.
И конечно же, одним из важнейших двигателей терапевтического поворота и распространителей терапевтического нарратива считается государство. Это и буквально государство (например, США у Иллуз), которое создает институты для изучения ментального здоровья, выделяет бюджет на психологические исследования. Но это и государственность (governmentality) в фукодианском смысле — совокупность стратегий, методов и технологий воздействия на людей для достижения определенных целей.
Так пишет о терапевтическом Николас Роуз — для него это множество технологий для формирования субъекта, гражданина, человека и для управления им. В неолиберальном порядке каждый человек сам себе регулятор, и это регулирование касается его эмоций и чувств не меньше, чем других аспектов бытия.
Как терапевтический поворот определяет нашу жизнь
Итак, терапевтический поворот определил, как мы теперь представляем самих себя, свою личность и траекторию ее развития, нормальное и ненормальное поведение, здоровое и нездоровое отношение к себе и другим, правильные и неправильные способы выражения эмоций и чувств.
Это не только то, что мы знаем, но и то, как мы чувствуем. Система психологического знания конвертируется в структуру наших чувств и эмоций. Поэтому мы действительно можем страдать от недостижимости идеала самореализации или болезненно переживать то, что определяется в терапевтической культуре как травма. А еще терапевтический поворот изменил то, как люди думают и говорят о своем прошлом.
Жанр автобиографии сильно трансформировался под влиянием терапевтического нарратива. В терапевтической автобиографии ищется «настоящая» идентичность рассказчика, эта идентичность реализуется в эмоциональном страдании, а сам процесс рассказывания истории дает понимание пережитых эмоций.
Все три книги написаны известными богатыми американками на пике их карьеры в шоу-бизнесе, и в каждой двигателем сюжета выступает не достижение успеха, а страдание.
Иллуз фиксирует эти изменения жанра на примере трех книг: автобиографии Опры Уинфри (про нее Иллуз написала даже отдельную книгу), Брук Шилдс и Джейн Фонды. Все три написаны известными богатыми американками на пике их карьеры в шоу-бизнесе, и в каждой двигателем сюжета выступает не достижение успеха, а страдание. Опра Уинфри пишет о том, как боролась с самооценкой в то время, когда все вокруг думали, что у нее есть все. Брук Шилдс описывает свою послеродовую депрессию. А Джейн Фонда рассказывает о несчастном детстве и недостаточно любящем отце, в котором она видит причину своих трех несчастных браков.
Значимость детского опыта и постоянное обращение к нему — это вообще отличительная черта терапевтического нарратива. Чтобы продемонстрировать разницу с предшествующей биографической традицией, Иллуз вспоминает слова Авраама Линкольна: «Большая глупость — пытаться найти что-то в моей ранней жизни. Все это можно уместить в одно предложение. … Краткая и простая летопись бедности». Для него, человека XIX века, детство как часть собственной биографии не представляет никакого интереса.
В терапевтическом нарративе же совершенно обратная ситуация: из «ранней жизни» можно узнать о человеке все. Детский опыт интерпретируется таким образом, что он способен объяснить любые последующие удачи и неудачи человека, особенности его характера и причины всех его поступков. И если Линкольн не придавал значения тяготам своего детства, то в терапевтической автобиографии опыт страдания — в особенности ранний — ставится во главу угла и имеет определяющее значение во всей последующей жизненной истории.
Терапевтический поворот — это хорошо или плохо?
Сейчас часто говорят, что, если бы все ходили к психотерапевту, мир стал бы гораздо лучше. Так ли это? Исследователи терапевтического поворота как будто говорят об обратном: терапевтическая культура порождает иерархии, контролирует людей и требует невозможного. Вспомнить хотя бы того же Филиппа Риффа, с которого и начались исследования терапевтического. На самом деле все несколько сложнее.
Так пишет о терапевтическом Николас Роуз — для него это множество технологий для формирования субъекта, гражданина, человека и для управления им. В неолиберальном порядке каждый человек сам себе регулятор, и это регулирование касается его эмоций и чувств не меньше, чем других аспектов бытия.
Как терапевтический поворот определяет нашу жизнь
Итак, терапевтический поворот определил, как мы теперь представляем самих себя, свою личность и траекторию ее развития, нормальное и ненормальное поведение, здоровое и нездоровое отношение к себе и другим, правильные и неправильные способы выражения эмоций и чувств.
Это не только то, что мы знаем, но и то, как мы чувствуем. Система психологического знания конвертируется в структуру наших чувств и эмоций. Поэтому мы действительно можем страдать от недостижимости идеала самореализации или болезненно переживать то, что определяется в терапевтической культуре как травма. А еще терапевтический поворот изменил то, как люди думают и говорят о своем прошлом.
Жанр автобиографии сильно трансформировался под влиянием терапевтического нарратива. В терапевтической автобиографии ищется «настоящая» идентичность рассказчика, эта идентичность реализуется в эмоциональном страдании, а сам процесс рассказывания истории дает понимание пережитых эмоций.
Все три книги написаны известными богатыми американками на пике их карьеры в шоу-бизнесе, и в каждой двигателем сюжета выступает не достижение успеха, а страдание.
Иллуз фиксирует эти изменения жанра на примере трех книг: автобиографии Опры Уинфри (про нее Иллуз написала даже отдельную книгу), Брук Шилдс и Джейн Фонды. Все три написаны известными богатыми американками на пике их карьеры в шоу-бизнесе, и в каждой двигателем сюжета выступает не достижение успеха, а страдание. Опра Уинфри пишет о том, как боролась с самооценкой в то время, когда все вокруг думали, что у нее есть все. Брук Шилдс описывает свою послеродовую депрессию. А Джейн Фонда рассказывает о несчастном детстве и недостаточно любящем отце, в котором она видит причину своих трех несчастных браков.
Значимость детского опыта и постоянное обращение к нему — это вообще отличительная черта терапевтического нарратива. Чтобы продемонстрировать разницу с предшествующей биографической традицией, Иллуз вспоминает слова Авраама Линкольна: «Большая глупость — пытаться найти что-то в моей ранней жизни. Все это можно уместить в одно предложение. … Краткая и простая летопись бедности». Для него, человека XIX века, детство как часть собственной биографии не представляет никакого интереса.
В терапевтическом нарративе же совершенно обратная ситуация: из «ранней жизни» можно узнать о человеке все. Детский опыт интерпретируется таким образом, что он способен объяснить любые последующие удачи и неудачи человека, особенности его характера и причины всех его поступков. И если Линкольн не придавал значения тяготам своего детства, то в терапевтической автобиографии опыт страдания — в особенности ранний — ставится во главу угла и имеет определяющее значение во всей последующей жизненной истории.
Терапевтический поворот — это хорошо или плохо?
Сейчас часто говорят, что, если бы все ходили к психотерапевту, мир стал бы гораздо лучше. Так ли это? Исследователи терапевтического поворота как будто говорят об обратном: терапевтическая культура порождает иерархии, контролирует людей и требует невозможного. Вспомнить хотя бы того же Филиппа Риффа, с которого и начались исследования терапевтического. На самом деле все несколько сложнее.
Исследования терапевтического поворота действительно начались с критики психологии и устанавливаемого ей общественного порядка. Об этом писали не только упомянутые Филипп Рифф и Николас Роуз, но и социологи Ульрих Бек и Джеймс Нолан, историк Джексон Лирс, исследовательница гендера Кэтти Дэвис и другие.
В терапевтической культуре и правда много проблемных мест. Говоря что-то вроде: «Всем стоит ходить к психотерапевту», — мы часто забываем, что психотерапия — это все еще привилегия, недоступная многим из-за цены. Фразы «Тебе пора к психологу» или «Какой-то он токсичный» превращаются в ярлыки, которыми мы маркируем тех, кого считаем отличающимися от нормы или неудобныим для нас.
Думая о своих границах, мы можем забыть об эмпатии, ведь эмоции, как пишет Иллуз, превратились в объект купли-продажи, и мы не готовы тратить их на всех подряд. А еще терапевтическая культура может лишать нас политической воли, когда, вместо того чтобы бороться с несправедливым иерархическим порядком, мы ищем причины своего положения в травматичном опыте и пытаемся «работать над собой».
Тем не менее, с 2000-х годов исследования терапевтического поворота перестают быть исключительно критическими по отношению к своему объекту
В терапевтической культуре и правда много проблемных мест. Говоря что-то вроде: «Всем стоит ходить к психотерапевту», — мы часто забываем, что психотерапия — это все еще привилегия, недоступная многим из-за цены. Фразы «Тебе пора к психологу» или «Какой-то он токсичный» превращаются в ярлыки, которыми мы маркируем тех, кого считаем отличающимися от нормы или неудобныим для нас.
Думая о своих границах, мы можем забыть об эмпатии, ведь эмоции, как пишет Иллуз, превратились в объект купли-продажи, и мы не готовы тратить их на всех подряд. А еще терапевтическая культура может лишать нас политической воли, когда, вместо того чтобы бороться с несправедливым иерархическим порядком, мы ищем причины своего положения в травматичном опыте и пытаемся «работать над собой».
Тем не менее, с 2000-х годов исследования терапевтического поворота перестают быть исключительно критическими по отношению к своему объекту
Журнал «Тезис»
Терапевтический поворот: как психология и психотерапия меняют наш мир | Журнал «Тезис»
В новостной ленте вместе с сообщениями о трагических событиях мы то и дело видим советы, как с ними справиться, а термины из учебников по психологии стали частью нашей обыденной речи. Почему именно психология и психотерапия так сильно повлияли на нас? Когда…
В записи трансляции 170 -летия профессиональной психотерпии в России случился брак по звуку. Нужно ни переозвучить первые 40 минут?
Путь героя можно разделить на три больших акта
Уход (Departure) — герой покидает знакомый мир.
Инициация (Initiation) — испытания, трансформация, получение знаний или силы.
Возвращение (Return) — возврат к привычному миру, но уже другим человеком.
В них Кэмпбелл выделяет 17 этапов путешествия героя.
В повествовании используются устойчивые образы — архетипы
Кэмпбелл выделяет следующие архетипы: герой, наставник, страж порога, тень, оборотень, трикстер и другие. Рассмотрим на примере «Гарри Поттера»: https://t.me/arhteh/32175
Уход (Departure) — герой покидает знакомый мир.
Инициация (Initiation) — испытания, трансформация, получение знаний или силы.
Возвращение (Return) — возврат к привычному миру, но уже другим человеком.
В них Кэмпбелл выделяет 17 этапов путешествия героя.
В повествовании используются устойчивые образы — архетипы
Кэмпбелл выделяет следующие архетипы: герой, наставник, страж порога, тень, оборотень, трикстер и другие. Рассмотрим на примере «Гарри Поттера»: https://t.me/arhteh/32175