...В конце первого семестра в МШК один из наших преподавателей с плохо скрываемой любовью ответил на очередное наше нытье о том, что мы ничего не успеваем, не понимаем, и нас обижает тон преподавательских комментариев. Он сказал: «Мы же не феечек из вас воспитываем, а боевую зондер-команду. Тон комментариев вам не нравится? А в реальной жизни вам и ноутбук может в голову полететь, если вы такое напишете».

Прошли годы, а это напутствие я помню до сих пор. За время работы сценаристом у меня было всякое, но ноутбук мне в голову так и не полетел. Может, потому что я перестала полагаться на творческую удачу и научилась просто работать.

Про отказ от учебников

Есть вопросы, которые сценаристу задают постоянно. «А что из вашего можно посмотреть?»; «Почему наши сериалы такие плохие?». И, конечно, сакраментальное: «Разве можно научить(ся) писать сценарии?»

Ответ «Да, можно» никого не убеждает. Возникают уточняющие вопросы: «Так ли уж необходимо учиться сценарному мастерству?»; «Есть ли вообще смысл читать учебники по драматургии?». И, конечно, сакраментальное: «Не лучше ли просто творить, не сковывая себя правилами и штампами, которые придумали американцы?».

Во всем этом чувствуется неискоренимое представление народных масс о творческом порыве как о сути сценарной работы. Мне даже приходилось встречать расхожую метафору: дескать, настоящий творец – это ловец жемчуга, ныряющий в неведомые глубины и достающий оттуда сокровища, пока другие учат теорию на берегу.

В этом месте я всегда представляю себе фри-дайвера, который нырнул на 50 метров, даже не прочитав перед этим, как правильно задерживать дыхание. И следом – хладный труп этого фри-дайвера, прибитый волною к берегу, на котором его живые товарищи сидят и смотрят обучающие видео про технику погружения на 50 метров.

Некоторые из этих товарищей потом встанут, наденут снаряжение, нырнут – и, что самое главное, вынырнут. С сокровищем или нет – на самом деле, не так уж и важно. Важно, что через некоторое время они смогут нырнуть снова – и на этот раз чуточку поглубже. Потом еще раз – еще поглубже. И так до тех пор, пока далеко внизу, на дне, в самом деле не замаячит неведомое сокровище.

Но это долгий и трудоемкий процесс, который занимает годы. В начале, на берегу, всегда хочется его сократить, пропустить и перейти сразу к результату. Желательно – к Оскару. Или хотя бы к «Нике». «Самые великие произведения рождаются не из техники и мастерства, а исключительно из вдохновения», - говорят люди, не желающие тратить годы на чтение учебников по сценарному мастерству перед тем, как написать свой первый сценарий.

На это можно многое возразить, но у меня возникает один вопрос. Получается, создавать имеет смысл только самые великие произведения, которые останутся в веках? А если ты, сценарист, собрался написать просто хорошее кино, чтобы миллионы людей на два часа забыли о своих проблемах, - то закрой свой ноутбук немедля, потому что настоящему творцу ради такой задачи стыдно жопу от дивана отрывать?

Тут противники учебников многозначительно вздыхают: «Ну, не всем же быть творцами». Мол, кто-то и «Доярку из Хацапетовки» пишет, и ничего.

Ребята, сюрприз: прежде чем у вас получится «Доярка из Хацапетовки» (три сезона, четыре года в эфире), вы напишете много такого, что даже родной бабушке будет стыдно показать. А потом еще несколько лет будете писать такое, что уже можно без стыда показывать бабушке, - вот только она заснет на середине, потому что «Доярка»-то поинтереснее, поживее.

Абсолютное большинство фильмов и сериалов, которые мы смотрим и любим, написано не столько на вдохновении, сколько на мастерстве. И не потому, что сценаристы всего мира – бездари и халтурщики, а потому, что при тех объемах потребления историй, которые мы имеем сейчас, по-другому не получается. Сценарист в своей работе вынужден опираться на технику и мастерство, потому что человеческое вдохновение просто не работает с такой скоростью.

Именно поэтому в условиях реальной работы гения от бездарности отличает не вдохновенность творческого порыва, а размеры доступной ему библиотеки штампов – и скорость перебора этих штампов при создании конкретной истории. Чем больше учебников по драматургии ты прочитал, тем больше твоя персональная библиотека штампов, и тем лучше ты в ней ориентируешься. Это не значит, что ты пользуешься только штампами. Это значит, что ты продерешься сквозь эти штампы к чему-то настоящему и живому быстрее, чем тот, кому каждый штамп придется еще и заново изобретать...

...Потому что теория драматургии, как и любая другая теория, - это накопленное человечеством знание, нужное для того, чтобы не изобретать велосипед, а пользоваться готовым, если хочешь поехать в новое для себя место. Сознательный отказ от такого знания всегда оборачивается изобретением велосипеда. И тут полезно вспомнить, что на изобретение некоторых велосипедов у человечества ушли тысячи лет. Так что отдельно взятой жизни изобретателя-любителя может и не хватить на то, чтобы куда-нибудь уехать.

Про взаимоисключающие советы

В сценарной работе есть два совета, которые, собственно, всю эту работу и описывают. А также открывают начинающим авторам глаза и помогают придумывать хорошие истории.

Проблема в том, что эти два совета взаимоисключающие. Я выяснила это, когда мне пришлось дать своим студентам оба - в рамках одной недели.

Первый совет – не придумывайте конкретные сцены, пока не придумали весь сюжет целиком. Сцены, которые возникают у вас в самом начале работы, – яркие, соблазнительные, но еще ни с чем толком не связанные. Они могут так и остаться ни с чем не связанными – но вы уже привыкнете к ним и будете стараться во что бы то ни стало их сохранить, натягивая на них вашу историю, пока она не порвется.

Студенты послушали меня – и сдали синопсисы, в которых много говорилось о том, что именно чувствуют и понимают герои и даже зрители, - но не было ни слова о том, какие события и поступки должны были все эти чувства вызвать.

Тогда я дала студентам второй совет – и это, конечно, выглядело издевательством, потому что второй совет такой: никогда не пишите «герой понял» или «герой почувствовал», описывайте только то, что видно на экране.

На экране не видно, что там герой понял и почувствовал. Зато видно, как герой к этому пониманию пришел – и что он из-за этого сделал. То есть – не «понял, что у жены любовник», а вскрыл сейф жены, прочитал там некое письмо, и застрелил ее парикмахера.

Студенты предсказуемо решили, что я сошла с ума, и вежливо уточнили, на какой же из двух моих советов им ориентироваться.

Проблема нашей работы состоит в том, что ориентироваться надо сразу на оба.

Написание сценария – это долгий и мучительный процесс выращивания истории, который состоит из множества разных стадий. Чтобы этот процесс оказался для всех участников менее мучительным, сценарист должен четко понимать, когда, где и что у него может вырасти.

На первых стадиях создания истории конкретные сцены придумывать категорически нельзя – потому что их еще не на что вешать: нету веток, то есть связей и силовых линий напряжения между героями. Связи эти лично я на этапе придумывания выражаю не через конкретные действия персонажей, а через абстрактные описания типа «антагонист давит на героя» или «герой вредит теще своей возлюбленной». Как именно вредит – сейчас не важно, придумаю потом. Важен вектор взаимодействия между персонажами – и «знак» этого вектора (вредит – помогает).

На следующих этапах все это конкретизируется – но постепенно, потому что это целый процесс. Сперва вы придумываете своему герою «большие» конкретные действия; потом – действия поменьше. Ко второму драфту сценария, наконец, добираетесь и до его эмоциональных реакций.

И тут важно не бежать впереди паровоза и не пытаться придумать сразу все еще на стадии синопсиса. Потому что ведь очень хочется увидеть не миллион файлов и драфтов разной степени готовности, а сразу кино. Причем хочется не только автору, но и заказчику.

Поэтому заказчику тоже хорошо бы знать, что, где и когда может вырасти у сценариста, - чтобы не требовать того, что с хорошей вероятностью убьет историю в зародыше. А придумывание того, «что видно на экране», на стадии синопсиса убивает все необычное и оригинальное, что сценарист мог бы придумать, если бы ему не надо было сдавать этот самый синопсис через три дня...

...По индустрии гуляют легенды об Идеальных Заявках, В Которых Все Есть (герой, антагонист, интересный сеттинг, крутые препятствия, невероятные твисты, эмоциональные качели для зрителя, напряжение, неожиданный финал, и т.п.). Иные редактора даже пересылают эти Идеальные Заявки авторам – для примера. Как-то раз приятель-сценарист рассказал мне, что ему для примера переслали заявку, написанную мной, - так что я как автор могу ответственно заявить следующее.

Нет никаких Идеальных Заявок, В Которых Все Есть. Есть заказчики, которые умеют читать заявки и видеть в них то, что они могут получить от сценариста на следующем этапе. И есть идеальные заказчики - которые умеют не требовать от сценариста больше того, что на данном этапе в принципе можно получить, не поломав процесс придумывания истории.

А все остальные – и заказчики, и сценаристы, - подобны Карлсону, который каждый день выковыривает из горшка персиковую косточку, чтобы проверить, не проросла ли она уже.

Расслабьтесь: не проросла. На это нужно время.

Про правильное и неправильное

Первое, что узнает человек, начавший учиться на сценариста, - это что существуют некие «правила драматургии», которые нужно соблюдать. Продолжая учиться, этот человек выясняет, что правил тех, в сущности, раз два и обчелся, - и не может избавиться от ощущения, что его наебали.

Во-первых, потому что правил действительно немного. У героя должна быть личная цель и антагонист, который мешает ему этой цели добиться; герой должен действовать сам, а не реагировать на обстоятельства; в каждой сцене должен быть конфликт; к финалу герой должен пережить трансформацию; и т.п. Но если все профессиональные сценаристы соблюдают одни и те же немудрящие правила, то почему же все фильмы такие разные?

Видимо – решает про себя человек, учащийся на сценариста, - профессионалы от индустрии просто скрывают истинные методы работы, а начинающих кормят вот этими «правилами», чтобы они не смогли написать ничего оригинального и не составили им конкуренцию.

Кроме того, всякий уважающий себя киношник, хоть раз побывавший на церемонии вручения «Ники», во всех интервью повторяет, что «гении всегда нарушают правила, и именно поэтому у них получаются гениальные произведения».

Им вторят те, кто побывал на церемониях вручения «Золотого глобуса» и «Оскара». «Я не ходил в киношколу», - заявляет Квентин Тарантино. «И я не ходил», - поддакивает Джеймс Кэмерон. «Снять фильм – это все равно что окончить киношколу», - припечатывает любителей второго высшего образования Люк Бессон.

И только преподаватели киношкол, получив очередные сценарные опусы от своих подопечных, заунывно твердят: вот это «правильно», а вот это «неправильно», и надо переписать.

Впрочем, после выпуска то же самое начинают твердить и редакторы, с которыми свежеиспеченные сценаристы работают. Аргумент «это я так нарушаю правила драматургии, чтобы получилось нечто действительно оригинальное», их почему-то не убеждает.

В итоге у свежеиспеченного сценариста растет чувство раздражения индустрией, которая состоит из скучных зашоренных идиотов, ни хера не понимающих в настоящем искусстве.

На самом деле «правильно» и «неправильно» - это просто слова. А речь идет про «получилось» и «не получилось». Или даже «работает» и «не работает». Но это долго объяснять, поэтому все говорят «правильно» и «неправильно», как будто сценаристика – это свод правил вроде пунктуации русского языка, которые в сетевом общении, к примеру, все успешно нарушают, и никто даже не морщится.

Естественно, сразу хочется нарушить и эти самые правила драматургии. Во-первых, чтобы не тратить деньги, силы и время на обучение в киношколе (этого обычно хочется начинающим сценаристам). Во-вторых – чтобы выделиться из серой массы (этого обычно хочется профессионалам).

В действительности важны не правила, а то, что с их помощью выражается. То есть – не «как», а «что». «Как» в драматургии всегда работает одинаково – точно так же как и двигатель внутреннего сгорания во всех автомобилях устроен одним и тем же образом, по тем законам физики, которые мы выучили еще в шестом классе. Сами автомобили при этом разные: кто-то способен придумать только «Жигули», а кто-то может выдавить из себя и «Феррари». Но законы физики не нарушает никто.

В отличие от автомобилестроения, в сценарном деле при нарушении правил и законов ничего не выходит из строя и не взрывается. Их легче игнорировать - тем более что не существует справочника, в котором было бы написано, что вот этот сюжетный ход «правильный», а вот этот – «неправильный». По сути, все эти суждения берутся из головы и из внутреннего ощущения.

Но некое руководство к действию в нашей профессии все же есть.

Как говорил нам один из преподавателей в Московской школе кино, «правильно то, что работает. А что не работает, неправильно».

За долгие тысячелетия практических экспериментов человечеству удалось выяснить, что в драматургии работает. Это записано в учебники как «правильное». Все остальное не работает – и потому не записано нигде, кроме плохих сценариев...

...По сути, всякий новоиспеченный сценарист, желающий нарушить правила драматургии, стремится придумать ход, который работает, но при этом не пришел в голову ни Аристотелю, ни Мольеру, ни тысячам драматургов и исследователей до и после него.

Ну что ж, удачи. Аристотель же тоже когда-то был новоиспеченным Аристотелем. Правда, он 20 лет провел в Академии Платона, но кто считает.

Про мечту и реальность

В жизни сценариста есть много ужасных моментов. Но самый жуткий – это когда ему приходится смотреть материал со съемок. Особенно если этот материал сырой: первая монтажная сборка, без фоновой музыки, со звуком как из бочки и зеленым задником вместо Годзиллы на заднем плане.

На следующей неделе это испытание предстоит моим таллинским студентам. Они сняли короткометражку и сделали черновой монтаж. Теперь они должны прийти в университетский кинозал и показать нам – преподавателям – то, что получилось. Но главное, они должны посмотреть это сами. Все, включая сценариста, которому заранее плохо.

Причем плохо ему не оттого, что съемочная группа состоит из рукожопов, которые на площадке сделали из сценарной конфетки кусок говна. Нет, сценарист был на площадке и знает, что все старались, и получилось, в общем-то, нормально. Даже местами хорошо. Так в чем же дело?

Помните свои чувства, когда в школе учитель при вас проверял ваш диктант, ме-е-едленно ведя красной ручкой вдоль каждой строчки в вашей тетрадке? Вот примерно с такими же чувствами сценарист смотрит – ладно там первую монтажную сборку, но даже и финальную режиссерскую версию своей истории.

Когда вышли «Авантюристы», мы с мужем пошли посмотреть их в кино – и полсеанса я провела, уткнувшись в него и еще зажмурившись для верности. «Фарцу» я посмотрела только через месяц после ее выхода, и то не по своей воле: друзья позвали нас в гости, завели в подвал своего дома и включили там телевизор. Пока все остальные получали удовольствие от просмотра, я сидела, вцепившись в мужа потными ладошками, и слушала шум в ушах.

Наконец, пару месяцев назад мне пришлось для дела посмотреть монтажную сборку фильма по своему сценарию. (Муж был наготове в соседней комнате, иначе не знаю, как бы у меня это получилось.) С тех пор у меня болит спина. Остеопат, к которому я теперь хожу как на работу, каждый раз качает головой: «Мне не нравится ваш уровень стресса».

И дело не в том, что я нежный цветочек. Многие мои коллеги с трудом заставляют себя смотреть фильмы и сериалы по своим сценариям – вне зависимости от их качества. Это вообще не вопрос качества того, что на экране. Это вопрос вечного – и трагического - несовпадения того, что на экране, с тем, что у тебя в голове.

Когда ты придумываешь историю и пишешь сценарий, ты не просто стучишь по клавиатуре и переводишь электричество. Ты смотришь у себя в голове картинки. Каждый персонаж имеет свое лицо, походку и голос; каждый предмет выглядит совершенно определенным образом; у каждого помещения своя планировка. Ничего из этого никогда не совпадет с тем, что будет в итоге снято (если будет).

Актеры выглядят по-другому, реквизит – тоже. Локации – даже близкие к сценарным – все равно имеют свою неожиданную специфику. В итоге на экране вроде бы твоя история – а вместе с тем какая-то абсолютно чужая. Потому что у тебя в голове была мечта – а на экране, как это ни парадоксально, теперь реальность.

Мечта всегда выглядит лучше – потому что она полностью тебе подвластна. Ты сам выбираешь, что в ней замечать, а чего не видеть. Например, в мечте важно, что у героини лучистые глаза, – и за сиянием этих глаз не видно слишком длинного подбородка. А у актрисы – видно.

Именно поэтому в мечте не бывает стаканчиков из «Старбакса» на пиршественном столе средневекового замка. Они есть только в реальности, которая – увы – далеко не вся поддается нашему контролю.

Сценарист сталкивается с этим сопротивлением реальности всякий раз, как смотрит свое кино. Режиссер – наверное, всякий раз как попадает на съемочную площадку. Продюсер – всякий раз как смотрит на рейтинги и цифры сборов после первого уикенда…

...В играх, кстати, не так – во всяком случае, применительно к сценаристу. Разрабатывая сюжет и сценарий для игры, ты параллельно наблюдаешь (и отчасти контролируешь) процесс его визуализации. Художники рисуют персонажей и локации, перерисовывают их по твоим комментариям, вы сретесь про цвет пуговиц на штанах у главного героя, в какой-то момент продюсер игры приходит вас разнимать, - но к моменту релиза то, что на экране, уже не является сюрпризом ни для кого из команды. Реальность – виртуальная в данном случае – полностью заменяет мечту у тебя в голове.

Что лучше для сценариста: сохранить свою мечту – или принять чужую реальность? Я не знаю. И то, и другое по-своему травматично.

Я только знаю, что без мечты никакой реальности не получается. А без реальности нет смысла упираться в свою мечту.

Про внутренний диалог

Однажды я пошла на премьеру «Нелюбви» Андрея Звягинцева в кинотеатр «Октябрь». После показа была обещана дискуссия с режиссером – и я впервые увидела, как весь полуторатысячный зал «Октября» после финальных титров не потянулся к выходу, а остался сидеть, чтобы послушать режиссера.

Я тоже осталась – и все два часа дискуссии думала, что было бы хорошо посмотреть, как этот режиссер работает, чтобы у него получалось такое кино. В частности – как он работает со сценарием.

Теперь это могут все: вышла книга «Сценарии кинофильмов Андрея Звягинцева» с режиссерскими пометками на полях текстов (https://www.alpinabook.ru/catalog/book-593802/).

Эти пометки – интересная история. В них, разумеется, виден и стиль Звягинцева, и ход его режиссерской мысли, и то, как написанный кем-то текст превращается в кино, которое соберет все главные фестивальные призы и надолго застрянет в головах даже у тех, кому не понравится. Но самое ценное не это.

Самое ценное - что в этих пометках видны вопросы к самому себе. И еще - огромные сомнения в собственном видении истории.

Эти вопросы и сомнения знакомы любому сценаристу. Так вот, у режиссера Звягинцева они не просто тоже есть, а еще и сформулированы похожим образом. «Может быть, Арчил полезет? Давид останется внизу»; «Листает фотографии в телефоне. Видео?!!!»; «М.б., на заброшенном корабле Давид закинул блесну и клюнула рыбина (??)».

Ни меня, ни моих коллег, ни тем более Звягинцева никто никогда не учил писать черновики. Всех всегда учат работать набело. Тем не менее все мы используем этот код: «может», «м.б.», двойные знаки вопроса (я использую тройные). Значит, это не уникальный инструмент звягинцевской мысли, а то, как в принципе работает голова у человека, складывающего историю для кино (или даже историю в принципе).

И вот что меня занимает в связи с этим. Все эти вопросы - «может, сделать так? или лучше этак?», весь этот бесконечный сомневающийся диалог – он вообще-то с кем?

Кого я спрашиваю, когда пишу у себя в черновиках эти вопросы и предложения, идиотские и не очень? Иногда мне кажется, что редактора. Не внутреннего, нет; вполне внешнего и определенного редактора того проекта, над которым работаю. Более того, иногда я даже пишу ему в личку – мол, не могу придумать нормального убийства, надо обсудить сюжетную линию.

Поскольку мой редактор – человек умный, он отвечает, что в данный момент находится у постели больной бабушки, в запое или на Северном полюсе, - словом, ужасно занят до конца следующей недели.

Делать нечего: я сижу и жду конца следующей недели. Но, поскольку дедлайн близко, все-таки немножечко подумываю и про убийство. И еще немножечко подумываю. И еще – до тех пор, пока к концу следующей недели меня вдруг не осеняет. (Не люблю я это слово, но что делать, если именно это и происходит?). Когда редактор, наконец, пишет мне, что сможет созвониться через два часа, я отвечаю, что уже сама все придумала.

Но иногда такого редактора у меня нет. Например, с романом. А понять, в правильном ли направлении движется моя мысль, необходимо.

Тогда я иду к мужу. (А до него ходила к друзьям, к отцу, к таксистам, к случайным знакомым в баре и даже к кошке подруги, с которой меня попросили посидеть, пока подруга была в отъезде.) Я пересказываю мужу сюжет, который у меня есть, и жду его реакции. Он, конечно, любит меня, но на пересказанный сюжет всегда реагирует как честный зритель/читатель. И я иду все переделывать.

Но иногда у меня даже нет толком сюжета, чтобы пересказать его мужу. А вопросы к этому сюжету уже есть. Герой – мальчик или девочка? А может, трансгендер? На машине он/а/о приезжает или на коньках? А может, приползает на брюхе после ссоры? С кем была ссора – с мальчиком или девочкой? А может, с трансгендером – из-за того, что он приехал на коньках, когда должен был – на машине? И есть ли брюхо у того существа, которое теперь герой???...

...В такие моменты очень хочется, чтобы кто-то другой – гораздо более умный, а главное, талантливый – сделал этот выбор за тебя. Потому что уж он-то наверняка выберет то, что правильно. А ты – всего лишь то, что смог придумать.

Но такого существа нет – потому что на самом деле никто, к сожалению, не знает мою ненаписанную историю лучше меня. Ни муж, ни редактор, ни даже тот более лучший я, к которому я-похуже взываю в черновиках. И вот это и есть самое страшное в нашей работе.

Кстати, представляя книгу сценариев на московской ярмарке «Нон-фикшн», Звягинцев об этом и говорил. Что в режиссуре самое трудное – это быть собой, таким, каким именно ты в принципе способен быть.

Не меньше – но и никак не больше, хоть ты тресни. Ровно с себя размером.

Про схемы со стрелочками

Перечитывая старые посты, обнаружила, что давно обещала написать про схемы со стрелочками, которые использую для придумывания историй. Выполняю обещание – но начну издалека.

В середине 2000-х один мой друг открыл для себя в психотерапии метод системных расстановок. Для тех, кто не знает, метод заключается в следующем. Клиент приходит к терапевту-расстановщику с какой-то личной проблемой. Терапевт просит клиента расставить участников этой проблемы (реальных участников «замещают» люди из терапевтической группы). По тому, как в итоге встают эти «участники» относительно друг друга, можно многое понять о сути проблемы – и даже ее решить.

Так вот, придя от своей расстановщицы, мой друг с восторгом рассказывал о ее «магических» способностях. Мол, она ставит тебя, твою жену, ваших детей, родителей, бабушек и дедушек – а потом говорит: я чувствую, тут должен быть еще один человек, старшего возраста. После семья клиента копается в архивах – и действительно находит расстрелянного двоюродного дедушку, которого забыли от греха подальше, и только прабабка в маразме, будучи допрошена правнуком, на минуту из маразма вышла, подтвердила существование двоюродного дедушки и расплакалась.

С середины 2000-х прошло 15 лет. Системные расстановки пошли в народ. А я получила два не связанных с психологией образования и стала работать сценаристом.

Очень быстро я поняла, что придумать историю невозможно, пока ты не представляешь ее основных участников. То есть - нельзя написать историю, у которой нет системы персонажей. Потому что история, собственно, и складывается из действий этих персонажей, каждый из которых хочет достичь какой-то своей цели.

Поэтому первое, что я делаю, когда берусь за новый проект, - рисую систему персонажей. На бумаге. Со стрелочками.

В этот момент я еще не знаю о будущей истории ничего – кроме того, например, что это история про сантехника. Окей, пишем в центре листа: «САНТЕХНИК» (или даже просто «ГЕРОЙ», если его профессия пока не ясна).

Дальше я выбираю персонажа, с которым у моего сантехника самые напряженные и эмоциональные отношения в сюжете. Это может быть любовь всей его жизни, или лучший друг (скажем, разумный вантуз), или главный враг (Дерьмодемон из адской канализации). Пишем этого персонажа («ЛЮБОВЬ», «ВАНТУЗ», «ДЕРЬМОДЕМОН» - в зависимости от того, что о нем известно).

Это главная ось конфликта, по которой распределяются все остальные персонажи в истории. Например, у Сантехника есть Наставник, который и взрастил для него Вантуза. Наставник, конечно, тоже в конфликте с Дерьмодемоном, и потому в конце второго акта должен умереть. У Дерьмодемона, в свою очередь, есть Говносатана, который вздрючит его в адской канализации, если все сантехники Земли не будут уничтожены к новому году. При этом Говносатана в конфликте с Наставником, и их конфликт еще древнее, чем сам Дерьмодемон.

В общем, всех персонажей я распределяю по трем уровням: выше главного героя – все, кто старше и главнее (родители, начальники, наставники); ниже – все, кто младше, слабее, о ком герой должен заботиться (дети, подчиненные, младшие сиблинги).

Расставив всех этих персонажей на бумаге, я рисую между ними стрелочки, обозначая все их потенциальные связи/конфликты в истории. Наполнение этих конфликтов еще не известно; я только знаю, что вот этим двум персонажам теоретически есть что делить, и этим двум тоже.

При этом я слежу за двумя вещами. 1) Чтобы каждый персонаж был в связи/конфликте с каждым; это значит, что в системе нет «лишних» героев, которым нечем заняться, пока другие воюют. 2) Чтобы нарисованная на бумаге схема представляла собой геометрически симметричную фигуру. Это значит, что напряжение и конфликты в этой системе распределяются более или менее равномерно, без перекосов и провалов.

Думаю, вы уже поняли, к чему я вспомнила про расстановки. Потому что это они и есть – только на выдуманном материале. По сути, придумывая историю, мы занимаемся той же работой, которую делает терапевт-расстановщик, чтобы помочь клиенту решить его проблему...

...Этой осенью я рассказывала про схемы со стрелочками студентам-сценаристам в Московской школе кино. Для примера мы нарисовали на доске систему персонажей к истории одной из студенток. В какой-то момент, глядя на то, что получилось, я сказала: «Вот эти два персонажа явно должны быть одним. А вот тут не хватает еще одного персонажа – старшего возраста».

Магия? Ну да. Но теперь, в отличие от середины 2000-х, я точно знаю, как она работает. И даже могу воспроизвести.

Про ограничения

До того как стать сценаристом, я много лет профессионально любила литературу: на сценарный факультет Московской школы кино я попала, уже будучи кандидатом филологических наук.

На первых же занятиях в МШК я узнала, что в кино литературу не любит никто. Больше того, всякий уважающий себя преподаватель стремится выжечь ее из студента каленым железом. Презрительное «это у вас литература» - самый ужасный отзыв, который можно получить на сданный сценарий.

Оно и понятно: сценарий отличается от художественной прозы. И чем сильнее отличается, тем он лучше.

В сценарной записи есть целый ряд ограничений, которых в прозе нет. Нельзя описывать то, чего не видно (например, невысказанные мысли и чувства героев по какому-нибудь поводу). Нельзя писать о том, что герой «подумал» или «понял» (если это не выражается в каком-нибудь действии, по которому зритель догадается, что герой «подумал» или «понял»). Нельзя писать о том, что произошло вчера и год назад (все описанное в сценарии происходит сейчас, в настоящем времени). Не нужно писать после каждой реплики «сказал N» или «промямлил Z» (по самой реплике должно быть ясно, кто именно ее сказал или промямлил).

Начинающие сценаристы бьются над этими ограничениями и впадают в депрессию от ощущения, что в кино чего ни хватишься - ничего нельзя. А продолжающие сценаристы понимают, что все эти ограничения здорово помогают писать.

В прозе все гораздо свободнее. Можно написать 600-страничный роман, действие которого происходит в Дублине и одновременно на древнем Крите, но при этом занимает ровно один день. Можно написать роман, в котором ни один из героев не будет иметь ни намека на цель (кто будет читать такой роман – второй вопрос, но написать-то можно). Можно написать книгу, в которой несколько страниц занимает словосочетание «рот плюс анус», повторенное больше сотни раз подряд.

В итоге сидишь ты, опытный сценарист, перед всем этим богатством выбора - и думаешь: ну ладно, можно все; а что из этого мне нужно-то?

А вот непонятно. Роман, в отличие от сценария, можно писать как угодно. В том числе и стилистически. Как выбрать? Не попробовав, не поймешь. Но проблема в том, что в прозе «попробовать», собственно, и означает написать. Потому что переписать прозаический текст в другом стиле – это заново его перепридумать.

И вот я мучительно пытаюсь решить, в каком стиле мне написать второе предложение своего романа. Первое уже написано, но по-английски, что делает мою задачу еще сложнее.

Телеграфный стиль современных романов, написанных «под сценарий», кажется мне читерством. Вернее, я не понимаю, почему это не сценарий, и подозреваю, что исключительно по причине писательской лени и некомпетентности. А витиеватый художественный стиль я, боюсь, не осилю, потому что для моего сценаристского мышления в нем слишком много слов.

В итоге я уже который день смотрю на страницу с черновиком первой главы, как баран на порядком опостылевшие ворота. Иногда вписываю туда пару реплик: сценаристу, решившему написать роман, легче всего даются диалоги. Но как только дело доходит до описаний – например, природы, - я, которая мысленным взором видит всю картинку до мельчайших подробностей, - прихожу в смятение и записываю пунктиром, как в черновике, обрывки сцен: «ГОН; розовые стволы деревьев; ОХОТА; *** пьют сок; ДРАКА». И на этом останавливаюсь – потому что пока не понимаю, как именно расписать это в прозу.

Чувствую, кончится тем, что я придумаю себе ряд ограничений – и, наконец, успокоюсь. Например, решу весь роман написать в настоящем времени. И без упоминаний того, что герои «подумали» или «поняли». И еще – без того, чего не видно внешнему наблюдателю. В общем, «под сценарий».

Может, сразу писать его в сценарном формате, «американкой»? Чтобы я хотя бы сама себя не начала подозревать в писательской лени и некомпетентности.

Про схемы со стрелочками - 2

Перед Новым годом обещала выложить в канал картинку со схемой системы персонажей для истории про Сантехника и Дерьмодемона. Первые дни 2020-го - хорошее время, чтобы дарить подарки и исполнять обещания. Поэтому вот вам не одна, а целых четыре картинки.

Это то, с чего я начала думать про систему персонажей. Из предыдущего поста я уже знала, что в этой истории есть Сантехник, Дерьмодемон, Наставник и Говносатана. Но четыре персонажа – маловато для полноценной истории на полтора часа экранного времени. И уж тем более - на сезон сериала. Нужен кто-то еще – например, «любовный интерес» для Сантхеника. А где любовный интерес, там и дети.

На этой картинке я переставила Любовь «внутрь» истории, чтобы она была больше связана с другими персонажами. В результате появились новые конфликты, и наметился интересный любовный треугольник: Сантехник – Любовь – Дерьмодемон. Это очеловечило Дерьмодемона и из классического антагониста сделало его более сложным персонажем, способным на сильные чувства, а не только на всякое дерьмо.

Здесь я расставила героев так, чтобы получилась симметричная геометрическая фигура. Проходя мимо стола в баре, за которым я это рисовала (не спрашивайте), мой приятель заметил, что это «похоже на пентаграмму, которая вызывает Дьявола». Я обрадовалась: пентаграмма, вызывающая Дьявола, - идеальное выражение сбалансированной системы персонажей.

А вот к чему все пришло. Основа истории – любовный треугольник. Три самых активных персонажа рубятся со своими «старшими» - Наставником и Говносатаной – за своих «младших»: Ребенка и Какашку. Треугольник – вообще самая напряженная и устойчивая фигура в драматургии, поэтому практически вся схема состоит из треугольников. Еще интересно, что Любовь началась как персонаж, которого мне просто недоставало для оживления истории, а в итоге стала главным героем. У нее больше всего связей/конфликтов, а значит, с ней происходит все самое интересное.

Вот такие «драматургические расстановки». Помимо того, что они помогают лучше понять собственную историю, в процессе работы над ними сценариста всегда ждут неожиданности и сюрпризы. И тут важно эти сюрпризы себе разрешить – а не упираться в свою первоначальную концепцию. Тогда есть шанс, что, начиная придумывать всего лишь историю про сантехника, сценарист в конце концов напишет историю про Любовь.
#схема #сантехник #лайфхаки #системаперсонажей

Про Олю

Шестого января умерла Оля Шенторович – прекрасная, смелая и до последнего очень живая. Сегодня, 9-го, с ней прощаются в Москве. Я сейчас от Москвы далеко, так что буду вспоминать ее в этом канале.

Оля была моим первым редактором – на сериале «Фарца». Впервые я услышала о ней так.

Летом 2013-го мы с продюсером «Фарцы» Александром Цекало собирали фактический материал – бегали с диктофонами за бывшими фарцовщиками и просили их что-нибудь рассказать. К сентябрю, когда еще ничего не было понятно ни про сюжет, ни даже про героев, от меня потребовали короткую заявку «для канала».

Я написала ее, отправила – и получила ответ: все надо переделать, потому что «Оля считает, что нет героя».

Как всякий начинающий сценарист, я взбеленилась. Кто такая эта «Оля», и почему меня вообще должно волновать, что она там считает?!

Через пару дней я пришла на встречу с продюсерами и увидела там «Олю». Всю встречу она молчала и улыбалась, изредка вставляя в разговор какую-нибудь цитату из советского кино 1960-х. Советское кино Оля могла цитировать в любом количестве и с любого места.

Меня все это раздражало, потому что не имело никакого отношения к работе. Я не понимала, что мне переделывать и как, продюсеры не понимали, почему я ничего не понимаю. Так прошло три часа. В конце концов мы все переругались, я заявила, что мне надо на следующую встречу, и с облегчением сбежала в туалет.

Следующая встреча у меня действительно была, но к моменту выхода из туалета отменилась. Как честный человек я уныло поплелась обратно к продюсерам – но у них-то как раз следующая встреча уже началась. Один из них махнул мне рукой – «идите обсудите это с Олей».

Лопаясь от злости, я пришла к Оле в кабинет. Мы сели. Посмотрели друг на друга. Я ожидала вопросов про первый поворотный пункт и трансформацию героя в кульминации - и заранее приготовилась защищаться. Но Оля спросила меня о чем-то совершенно другом.

О чем – я уже не помню. Наверное, это был дурацкий вопрос из тех, что задают попутчикам в поезде, чтобы начать трепаться. Потому что дальше мы с Олей именно что трепались: я травила байки из детства и юности героев «Фарцы» - и они оживали со всеми своими влюбленностями, обидами, надеждами, бытом, внешностью и детскими болезнями.

В какой-то момент я поймала себя на том, что рассказываю об Андрее, Саньке, Костыле и Борисе, как о своих близких друзьях. Или даже не своих, а своего старшего брата – тоже, кстати, Андрея. И конечно, я, как и Зина, немного в них во всех влюблена (а в одного, самого-самого – даже и не немного). Оля слушала меня, хихикала, ахала и переспрашивала: «А он чего?.. А она что?.. А они как?.. Ого!». Не помню, придумали мы тогда что-то из того, что вошло потом в сериал, или нет, но весь наш разговор до смешного напоминал девичью сплетню.

Досплетничав, мы вышли из кабинета. Навстречу нам попался Александр Цекало; Оля сообщила ему, что мы «промяли историю». При этом ничего из «промятого» я не записала и, конечно же, не запомнила. Но после, придя домой, села и сделала заявку, которая и стала в итоге сюжетом «Фарцы». Причем сделала как полагается – со всеми поворотными пунктами и трансформацией всех главных героев в кульминации.

На самом деле это очень простая магия. Но мало кто из редакторов, с которыми мне довелось работать потом, владел ею в совершенстве, как Оля. Она относилась ко всем персонажам любой истории не как к инструментам сторителлинга, которые что-то там должны и как-то там проявляются, а как к своим близким, про личную жизнь которых всегда можно рассказать такого, что бабушки у подъезда обосрутся. Потому что это ведь твои близкие, и ты, конечно, все про них знаешь. И еще – потому что они живые. А живые люди все время чего-нибудь отчебучивают...