Forwarded from Canal du Midi
Склонение существительного путь. Был такой параграф в учебнике русского языка, изданном для украинских школ. Русские формы — путь, пути, пути, путь, путем, пути — сопоставлялись там с украинскими: путь, путi, путi, путь, путтю, путi. Главное отличие: в украинском путь — она. Грамматический женский род. Однажды Глеб спросил отца, как так получилось, что путь — она. Тому що наша путь, ответил Федор, вона як жiнка, м’яка та лагiдна, в той час як росiйський путь — жорсткий для життя непередбачений. Саме тому у нас i не може бути спiльної путi.
Евгений Водолазкин «Брисбен»
Евгений Водолазкин «Брисбен»
Всегда мечтал о том, чтобы кто-нибудь эту великую премию локализовал. Дело Оберона Во живёт и побеждает!
Forwarded from Последний вагон уходящего поезда
При моральной поддержке некоторых коллег объявляю об учреждении русского аналога Bad Sex Award; если вы, дорогие читатели и рецензенты, будете встречать чудовищные описания секса в свежевыходящей русской прозе, скидывайте, пожалуйста, их мне (адрес в описании канала), а в 2019-м, если у нас еще будет интернет, мы кого-нибудь торжественно наградим.
За два авиаперелёта внимательно, как раньше говорили, «с карандашом» (а теперь знай тычь пальцем в пдф) прочитал книгу Глеба Смирнова «Артодоксия», прелестный романтический манифест поклонения искусству в форме как бы (не)теологического трактата.
У новой книги есть одно неоспоримое достоинство, знакомое уже читателю прежних сочинений того же автора. «Артодоксия» в равной степени обаятельна, притягательна, отвратительна и смешна - что заставляет читателя почти всё время пребывать в том состоянии, которое иногда, изредка настигает в светской беседе, лучше застольной, лучше согретой дыханием алкоголей, лучше с людьми едва знакомыми. В этом плывущем мареве уюта ты охотно и бездумно поддакиваешь далековатым сближениям и метафорическим скачкам умственного зайца, почти что улизнувшего от нетрезвых гончих слушательского внимания. «Ну ведь очевидно же, что мир - это частный случай войны!», «Синоптические Евангелия для лохов! Для настоящих пацанов Христос диктовал Иоанну», и ты весело киваешь и чокаешься, хотя и замечаешь краем гаснущего сознания давно знакомые разверзающиеся пропасти.
Некоторым досадным недостатком (вполне скрадывающимся вышеупомянутыми достоинствами) является год написания и публикации книги. Будучи создана circa 1904, она бы наверняка произвела некоторое впечатление и даже нашла бы горячих поклонников и страстных гонителей. Жаль, что сослагательного наклонения история терпит только в книжках про попаданцев, а в этом скучном мире обычно люди смущаются повторять светские шуточки, с одной стороны навязшие в зубах ещё сто лет назад, а с другой, приведшие, пусть и довольно кружным путём, к Мировой Войне (1912 - 1945).
Впрочем, это совершенная ерунда и мелочи. Единственное, что действительно досадно в анахроностических и антиисторических построениях беглого и живого ума Г.С., это решительное несуществование его воображаемого адресата. «Точно так же, как вы каждое воскресенье ходите к мессе, вы должны вместо этого поклоняться Духу Святому, воплощающему себя в искусстве, а более всего в поэзии», – возглашает автор - - - кому? Предвоенная belle epoque заявила окончательную эмансипацию искусства от Церкви как насущную проблему, послевоенное отчаяние вколотило между ними отчаяние клином. Когда Адорно требует прекратить писать стихи после Освенцима, он заявляет себя как _покидающего_ церковь артодокса. После любых больших потрясений в европейском авраамическом богословии всегда возникал вопрос: где был Бог, когда (жгли катаров / убивали гугенотов / чума косила города / казаки громили евреев / мусульмане убивали казаков / венгров / испанцев / других евреев / тех же евреев, но испанцы)? И каждый раз оскорбленое в своих лучших надеждах человечество взвывало: как можем мы так же точно ходить к мессе и причащаться, исповедоваться и миропомазываться, совершать брит и шива, если Бог нас не спасает? Выворачивая эту формулу, Адорно указывает не столько на реальную невозможность писать стихи после (хм? что бы вы сюда хотели вписать? чур, я Сандармох), сколько на ту роль, которую исполняло искусство в предвоенном мире, ту огромную надежду, которую оно дарило своим прихожанам. «Неважно, что делал Бог, мы в него и в 1911-м уже не очень веровали, но хотя бы стихи что делали?», как бы вопрошает Адорно - сам хорошо понимая пустоту и абсурдность вопроса.
Глеб тщится восстановить эту Церковь Верующих в Искусство на ея руинах, и это дико мило. Ну в самом деле, если по всем остальным направлениям интеллектуального и духовного развития мы на всех парах несёмся в ситуацию «до 1913 года», почему бы и в области мистического богословия на эстетических дрожжах не вернуться в ту же точку?
Думаю, что на меня самого лет в 16 книга могла бы оказать известное воздействие. Мне бы не казались такими смешными опечатки в терминах лурианской кабалы, не казались унылыми отсылки к Бердяеву и Флоренскому, а напротив, я бы еще и в книжечку стал что-нибудь такое выписывать, и был бы на долгие годы очарован.
У новой книги есть одно неоспоримое достоинство, знакомое уже читателю прежних сочинений того же автора. «Артодоксия» в равной степени обаятельна, притягательна, отвратительна и смешна - что заставляет читателя почти всё время пребывать в том состоянии, которое иногда, изредка настигает в светской беседе, лучше застольной, лучше согретой дыханием алкоголей, лучше с людьми едва знакомыми. В этом плывущем мареве уюта ты охотно и бездумно поддакиваешь далековатым сближениям и метафорическим скачкам умственного зайца, почти что улизнувшего от нетрезвых гончих слушательского внимания. «Ну ведь очевидно же, что мир - это частный случай войны!», «Синоптические Евангелия для лохов! Для настоящих пацанов Христос диктовал Иоанну», и ты весело киваешь и чокаешься, хотя и замечаешь краем гаснущего сознания давно знакомые разверзающиеся пропасти.
Некоторым досадным недостатком (вполне скрадывающимся вышеупомянутыми достоинствами) является год написания и публикации книги. Будучи создана circa 1904, она бы наверняка произвела некоторое впечатление и даже нашла бы горячих поклонников и страстных гонителей. Жаль, что сослагательного наклонения история терпит только в книжках про попаданцев, а в этом скучном мире обычно люди смущаются повторять светские шуточки, с одной стороны навязшие в зубах ещё сто лет назад, а с другой, приведшие, пусть и довольно кружным путём, к Мировой Войне (1912 - 1945).
Впрочем, это совершенная ерунда и мелочи. Единственное, что действительно досадно в анахроностических и антиисторических построениях беглого и живого ума Г.С., это решительное несуществование его воображаемого адресата. «Точно так же, как вы каждое воскресенье ходите к мессе, вы должны вместо этого поклоняться Духу Святому, воплощающему себя в искусстве, а более всего в поэзии», – возглашает автор - - - кому? Предвоенная belle epoque заявила окончательную эмансипацию искусства от Церкви как насущную проблему, послевоенное отчаяние вколотило между ними отчаяние клином. Когда Адорно требует прекратить писать стихи после Освенцима, он заявляет себя как _покидающего_ церковь артодокса. После любых больших потрясений в европейском авраамическом богословии всегда возникал вопрос: где был Бог, когда (жгли катаров / убивали гугенотов / чума косила города / казаки громили евреев / мусульмане убивали казаков / венгров / испанцев / других евреев / тех же евреев, но испанцы)? И каждый раз оскорбленое в своих лучших надеждах человечество взвывало: как можем мы так же точно ходить к мессе и причащаться, исповедоваться и миропомазываться, совершать брит и шива, если Бог нас не спасает? Выворачивая эту формулу, Адорно указывает не столько на реальную невозможность писать стихи после (хм? что бы вы сюда хотели вписать? чур, я Сандармох), сколько на ту роль, которую исполняло искусство в предвоенном мире, ту огромную надежду, которую оно дарило своим прихожанам. «Неважно, что делал Бог, мы в него и в 1911-м уже не очень веровали, но хотя бы стихи что делали?», как бы вопрошает Адорно - сам хорошо понимая пустоту и абсурдность вопроса.
Глеб тщится восстановить эту Церковь Верующих в Искусство на ея руинах, и это дико мило. Ну в самом деле, если по всем остальным направлениям интеллектуального и духовного развития мы на всех парах несёмся в ситуацию «до 1913 года», почему бы и в области мистического богословия на эстетических дрожжах не вернуться в ту же точку?
Думаю, что на меня самого лет в 16 книга могла бы оказать известное воздействие. Мне бы не казались такими смешными опечатки в терминах лурианской кабалы, не казались унылыми отсылки к Бердяеву и Флоренскому, а напротив, я бы еще и в книжечку стал что-нибудь такое выписывать, и был бы на долгие годы очарован.
Вера "Книгиня" Котенко делает прекрасный вывод из раздумий о судьбах фантастики. Я его же сделал довольно давно и не в связи с фантастикой. В этот момент, по счастью, в моей жизни случилось Ридеро. С чем я всех и поздравляю
Forwarded from Книгиня про книги
В этот вторник в редакции журнала «Новый мир» состоялось вручение премии «Новые горизонты» - ежегодной литературной премии, присуждаемой «за художественное произведение фантастического жанра». Наверное, можно даже сказать, что задача этого мероприятия - поднять уровень фантастики, как бы это ни звучало; отметить книги, которые мало отмечены, показать, что фантастика - это не только бластеры, космос и попаданцы.
(Хотя и они тоже, куда от них, наверно, денешься).
Премия была вручена писателю Андрею Ляху и его роману «Челтенхэм», которого номинировал критик Сергей Шикарев.
Второе место досталось роману «Автопортрет с устрицей в кармане» Романа Шмаракова и третье место у «Южнорусского Овчарова» Лоры Белоиван. Из финалистов, собственно, только Андрей Лях и был - вышел, сказал небольшую речь, скромно пошутив - своих читателей он знает в лицо.
Всех одиннадцать человек.
«Челтенхэм» обсуждали все - Галина Юзефович после говорила, что это великолепный роман, который стоило трудов дочитать, Шамиль Идиатуллин просто сказал, что Лях - гений, сам номинатор Сергей Шикарев говорил, что такие романы появляются в отечественной фантастике нечасто, «тем и ценнее».
Незнакомые мне люди (наверняка какие-то писатели-фантасты) за бутербродами после церемонии обсуждали вполголоса, какой «Челтенхэм» невозможно крутой, какой крутой Лях, как это всё, знаете, прекрасно, что это большая, настоящая литература.
К Василию Владимирскому я, кажется, подошла четвёртой с вопросом - как почитать этот великолепный роман со странным названием (Че́лтнем? Манчестер? Ливерпуль?). И оказалось, знаете что? Что никак. «Челтенхэм», как и роман Шмаракова «Автопортрет с устрицей..» существуют только в виде рукописей. Возможно, сказал Василий, их издадут в этом году в Эксмо.
Но это не точно.
Потому что у Ляха такая история путешествия этого романа по редакциям, что вам, правда, даже скучно будет слушать - у вас там космолёты, это не к нам, это вон в ту дверь налево. Ой, у вас тут переложение шекспировских трагедий, так это опять не к нам, это вам вон туда, видите, в конце коридора чёрная дыра, вам в неё. Ну и так далее.
Роман, который хором хвалят сорок человек и (почти) все члены жюри, получивший первое место, невероятный и сильный прорыв, почитать нельзя. У великолепного романа писателя-гения так пока и останется одиннадцать читателей, а Сергей Шикарев в фейсбуке пишет, что, мол, читайте пока предыдущие романы Ляха - «Реквием по пилоту», например.
Всё, что надо знать про нынешние реалии книгоиздания, и они совсем не фантастические.
(Хотя и они тоже, куда от них, наверно, денешься).
Премия была вручена писателю Андрею Ляху и его роману «Челтенхэм», которого номинировал критик Сергей Шикарев.
Второе место досталось роману «Автопортрет с устрицей в кармане» Романа Шмаракова и третье место у «Южнорусского Овчарова» Лоры Белоиван. Из финалистов, собственно, только Андрей Лях и был - вышел, сказал небольшую речь, скромно пошутив - своих читателей он знает в лицо.
Всех одиннадцать человек.
«Челтенхэм» обсуждали все - Галина Юзефович после говорила, что это великолепный роман, который стоило трудов дочитать, Шамиль Идиатуллин просто сказал, что Лях - гений, сам номинатор Сергей Шикарев говорил, что такие романы появляются в отечественной фантастике нечасто, «тем и ценнее».
Незнакомые мне люди (наверняка какие-то писатели-фантасты) за бутербродами после церемонии обсуждали вполголоса, какой «Челтенхэм» невозможно крутой, какой крутой Лях, как это всё, знаете, прекрасно, что это большая, настоящая литература.
К Василию Владимирскому я, кажется, подошла четвёртой с вопросом - как почитать этот великолепный роман со странным названием (Че́лтнем? Манчестер? Ливерпуль?). И оказалось, знаете что? Что никак. «Челтенхэм», как и роман Шмаракова «Автопортрет с устрицей..» существуют только в виде рукописей. Возможно, сказал Василий, их издадут в этом году в Эксмо.
Но это не точно.
Потому что у Ляха такая история путешествия этого романа по редакциям, что вам, правда, даже скучно будет слушать - у вас там космолёты, это не к нам, это вон в ту дверь налево. Ой, у вас тут переложение шекспировских трагедий, так это опять не к нам, это вам вон туда, видите, в конце коридора чёрная дыра, вам в неё. Ну и так далее.
Роман, который хором хвалят сорок человек и (почти) все члены жюри, получивший первое место, невероятный и сильный прорыв, почитать нельзя. У великолепного романа писателя-гения так пока и останется одиннадцать читателей, а Сергей Шикарев в фейсбуке пишет, что, мол, читайте пока предыдущие романы Ляха - «Реквием по пилоту», например.
Всё, что надо знать про нынешние реалии книгоиздания, и они совсем не фантастические.
Пришёл на вечеринку с танцами на крыше музея "Гараж", устроенную Aksenov Family Foundation и не могу повесить в тебя, дорогой дневник, ни одной фоточки. Просто поверь: тут головокружительный ансамбль самодеятельного танца "А ну-ка, не объективируй" скачет вокруг поэта и художника Павла Пепперштейна. То есть вот как если бы нормальный корпоратив с раз в году нарядившимися красотками из бэк-офиса и вип-партнёрами с первой проседью, но воздетый на недосягаемую музейную высоту.
У Кати Гордеевой и Коли Солодникова прекрасный сын Гоша семи лет, исключительно тонкой душевной организации. Плачет на фильмах Чарли Чаплина, потому что Чарли же больно, он упал и ушибся. Разговаривает непрерывно. Гордая Гордеева с материнским сиянием глаз говорит: "Гоша у нас человек-пиздун, весь в меня!". Задаёт примерно 200 вопросов в день, поэтому родители с ним договорились, что иногда будут брать паузу, оговаривая время: "Помолчи минуточку! – Хо(hh)ошо. (тик-тик-тик) Минута п(hh)ошла!".
Любимое чтение – журнал "Дилетант". Идут с Колей по улице, Гоша молчит, думает, потом спрашивает: «Папа, можно воп(hh)ос? – Давай, Гош. – Папа, а вот Ленин?
Ленин, он — п(hh)оклятие (Hh)оссии или спасение её?“
Любимое чтение – журнал "Дилетант". Идут с Колей по улице, Гоша молчит, думает, потом спрашивает: «Папа, можно воп(hh)ос? – Давай, Гош. – Папа, а вот Ленин?
Ленин, он — п(hh)оклятие (Hh)оссии или спасение её?“
Блестящий текст. Переведите кто-нибудь, пожалуйста, а то на себя я как обычно не надеюсь
Forwarded from Слова и деньги
Крейг Мод всё ещё мудр: книга не меняется, меняется всё, что связано с её изданием.
https://www.wired.com/story/future-book-is-here-but-not-what-we-expected/
https://www.wired.com/story/future-book-is-here-but-not-what-we-expected/
WIRED
The 'Future Book' Is Here, but It's Not What We Expected
Visionaries thought technology would change books. Instead, it's changed everything about publishing a book.
Вместе с Алексеем Муниповым и Борисом Куприяновым попробовали по приглашению Николая Солодникова поговорить об итогах 2018 года в культуре
https://www.youtube.com/watch?v=HoM5VARC0NI
https://www.youtube.com/watch?v=HoM5VARC0NI
Журналисты спрашивают, как ко мне попал документ, адресованный Депутатом Государственной Думы Председателю Правительства Российской Федерации. Вы не поверите, поразительная история: иду по улице, смотрю - в сугробе письмо лежит. Должно быть, почтальон нёс-нёс, да и изнемог, и выронил. Ужасные стоят погоды на Москве, не всякий письмоноша такое выдержит!
Второй день думаю, как прекрасен биржевой кризис на Рождество. Те же крики "Я разорён", но на мотив Carol of the Bells, те же алые глаза накокаиненных трейдеров, но в тон шапочкам маленьких помощников Санты, те же пролетающие тела брокеров, но мимо оленьих упряжек в небесах, да и в целом soho-ho-ho.
Праздник к нам приходит!
Праздник к нам приходит!
Forwarded from любим интернет каждый день
если вы ещё не читали блог конференции internet beyond, самое время начать.
мы, например, поговорили с Иваном Крастевым про интернет, и вот две мои любимые цитаты из этого разговора:
1. «На одном уровне люди говорят сейчас что-то о равноправии, на другом — хотят индивидуального подхода, который учитывал бы их частные желания и фантазии. Вот это, как мне кажется, интересно также в связи с интернетом — ведь это мощнейший инструмент индивидуализации, потому что интернет — он как рынок, всегда даёт тебе делать, что хочешь, с кем угодно общаться и прочее. Государство — оно как блендер, вечно стремится смешать тебя с кем-то ещё, не таким, как ты, потому что оно верит в сплочённость общества. В отличие от рынка и интернета»
2. «Я думаю, что кибертехнологии — это противоположность ядерному оружию. Что в ядерном оружии самое важное? Ядерная мощь государств, особенно некоторых — это предельное выражение их власти. Все решения здесь принимаются по вертикали, это такой классической концепт Карла Шмитта — суверен, который жмёт на красную кнопку. К слову, появление ядерного оружия преобразило американскую систему власти, потому что никто не спросит Конгресс, наносить ли ответный удар или нет. Это самый убедительный довод Шмитта.
С другой стороны, кибертехнологии: множество акторов, полная децентрализация, и негосударственные акторы могут сравняться в силе с государственными. До этого реально может дойти — по крайней мере, что касается компаний. Google столь же могущественен, сколь и Соединённые Штаты. Вот это и есть главное отличие между эрой холодной войны и тем, что после: надо заново определиться, что такое супероружие. Если для вас это кибертехнологии, то оно в некотором смысле становится главным «движком» фрагментации и децентрализации».
http://internetbeyond.net/krastev
мы, например, поговорили с Иваном Крастевым про интернет, и вот две мои любимые цитаты из этого разговора:
1. «На одном уровне люди говорят сейчас что-то о равноправии, на другом — хотят индивидуального подхода, который учитывал бы их частные желания и фантазии. Вот это, как мне кажется, интересно также в связи с интернетом — ведь это мощнейший инструмент индивидуализации, потому что интернет — он как рынок, всегда даёт тебе делать, что хочешь, с кем угодно общаться и прочее. Государство — оно как блендер, вечно стремится смешать тебя с кем-то ещё, не таким, как ты, потому что оно верит в сплочённость общества. В отличие от рынка и интернета»
2. «Я думаю, что кибертехнологии — это противоположность ядерному оружию. Что в ядерном оружии самое важное? Ядерная мощь государств, особенно некоторых — это предельное выражение их власти. Все решения здесь принимаются по вертикали, это такой классической концепт Карла Шмитта — суверен, который жмёт на красную кнопку. К слову, появление ядерного оружия преобразило американскую систему власти, потому что никто не спросит Конгресс, наносить ли ответный удар или нет. Это самый убедительный довод Шмитта.
С другой стороны, кибертехнологии: множество акторов, полная децентрализация, и негосударственные акторы могут сравняться в силе с государственными. До этого реально может дойти — по крайней мере, что касается компаний. Google столь же могущественен, сколь и Соединённые Штаты. Вот это и есть главное отличие между эрой холодной войны и тем, что после: надо заново определиться, что такое супероружие. Если для вас это кибертехнологии, то оно в некотором смысле становится главным «движком» фрагментации и децентрализации».
http://internetbeyond.net/krastev
Наконец, вышел по-настоящему хороший журналистский текст про контролируемое употребление и уменьшение вреда в Российской Федерации
http://codaru.com/war-on-reason/mertvye-narkomany/
http://codaru.com/war-on-reason/mertvye-narkomany/